Уцелевший



страница9/9
Дата06.06.2019
Размер2.53 Mb.
Название файлаutselevshii.doc
1   2   3   4   5   6   7   8   9
Вода, поступающая в дом ВИЛЬСОНОВ, несет в себе опасных паразитов?

Там, где мы находимся, должно быть безопасно.

Золоченая бумага вокруг белой, внутри купон, лист марок, фирменный бланк, все это идет в конверт, и я на три цента ближе к побегу.

Вода, поступающая в дом КЭМЕРОНОВ, несет в себе опасных паразитов?

Мы втроем сидим вокруг обеденного стола, Адам, Фертилити и я, наполняем эти конверты. В десять часов мать семейства запирает входную дверь дома и на обратном пути на кухню останавливается, чтобы спросить, чувствует ли наша дочь себя лучше. Доктора сумели улучшить ее состояние? Она будет жить?

Фертилити, до сих пор с рисом в волосах, говорит: «Опасность всё ещё существует, пока что».

Конечно, у нас нет дочери.

Сказать, что у нас есть дочь, было идеей Адама Брэнсона.

Вокруг нас собрались три или четыре семьи, дети и родители, разговаривающие о раке и химиотерапии, ожогах и пересадке кожи. О стафилококке. Мать семейства спрашивает, как мы назвали нашу маленькую девочку.

Адам, Фертилити и я смотрим друг на друга, у Фертилити высунут язык, чтобы лизнуть конверт. Смотреть на Адама – все равно что смотреть на фотографию того, кем я был.

Мы одновременно называем три разных имени.

Фертилити говорит: «Аманда».

Адам говорит: «Пэтти».

Я говорю: Лора. Только все эти три имени накладываются друг на друга.

Наша дочь.

Мать семейства смотрит на меня в обожженных остатках белого смокинга и спрашивает, почему нашу дочь положили в больницу?

Мы одновременно называем три разные болезни.

Фертилити говорит: «Сколиоз».

Адам говорит: «Полио».

Я говорю: Туберкулез.

Мать семейства смотрит, как мы сворачиваем, желтое поверх белого, купон, марки, фирменный бланк, ее взгляд возвращается к наручникам, защелкнутым вокруг одной из моих рук.



Вода, поступающая в дом ДИКСОНОВ, несет в себе опасных паразитов?

Это Адам привел нас сюда. Всего на одну ночь, сказал он. Здесь безопасно. Теперь, поскольку я серийный убийца, Адам знает, как мы можем отправиться на север утром, на север до самой Канады, но на эту ночь нам нужно было место, где можно спрятаться. Мы хотели есть. Нам нужно было заработать немного наличности, поэтому он привел нас сюда.

Это после стадиона и после толп, пытающихся прорвать линию полицейского оцепления. Это сразу после моей фальшивой свадьбы, когда агент был мертв, и полиция сражалась за то, чтобы я остался в живых, чтобы они могли наказать меня за убийство. Толпа со всего крытого СуперСтадиона высыпала на поле в тот момент, когда я объявил, что Кольты выиграют. Один браслет наручников уже защелкнулся на моей руке, полиция не могла ничего сделать с бегущей пьяной лавиной, катившейся на нас от боковых линий.

Где-то оркестр играл государственный гимн.

Со всех направлений люди падали на поле через бортики. Сжав кулаки, люди бежали к нам по траве. Там были Аризонские Кардиналы в своей форме. Там были Индианаполисские Кольты, по-прежнему на своей скамейке, сталкивающиеся задницами и дающие друг другу пять.

В тот момент, когда полиция добралась до края свадебной платформы, я пнул ногой кнопку, и пять тысяч белых голубей взмыли вверх, окружив меня плотной стеной.

Голуби отогнали полицейских достаточно далеко назад, чтобы стадо болельщиков успело достичь центра поля.

Полиция отбивалась от стада, а я схватил букет невесты.

Сидя здесь и наполняя конверты, я хочу рассказать всем, как я совершил мой великий побег. Как баллоны со слезоточивым газом, предназначенные для контроля над толпой, брызгали в разные стороны над головой. Как рев толпы эхом отдавался от купола. Как я схватил шелковую белую охапку шелковых цветов у невесты, как слезы струились у нее по лицу. Как я поднес политый лаком для волос букет к горящей свече и получил факел, чтобы сдержать любого нападавшего.

Держа факел из гладиолусов и резко схватив горячую проволоку искусственной жимолости, я спрыгнул со свадебной платформы и пробил себе дорогу через футбольное поле. 50-ярдовая линия. 40-ярдовая линия. Тридцать. Я, в белом смокинге, делал обманные движения и прокладывал себе путь, совершал рывки и повороты. 20-ярдовая линия. Чтобы меня не схватили, я хлестал горящими георгинами из стороны в сторону перед собой. 10-ярдовая линия.

Десять тысяч полузащитников вышли, чтобы вырубить меня.

Некоторые из них пьяны, некоторые из них профессионалы, никто из них не колет себе такие качественные химикаты, как у меня.

Руки хватают мои белые фалды.

Мужчины ныряют мне под ноги.

Стероиды спасли мне жизнь.

Затем – гол.

Я прохожу под стойкой ворот, по-прежнему направляясь к стальным дверям, через которые я выберусь с поля.

Мой факел сгорел, от него остались лишь несколько крошечных шелковых триллиумов, и я бросаю его назад через плечо. Я протискиваюсь через стальные двойные двери и задвигаю внутри массивный засов.

С супер-кубковой толпой, молотящей в закрытые двери, я здесь в безопасности на несколько минут, один, с ресторанной пищей и гримершей. Труп агента под белой простыней на каталке рядом с буфетом. В буфете, главным образом, сэндвичи с индейкой и вода в бутылках, свежие фрукты. Салат с макаронами. Свадебный торт.

Гримерша ест сэндвич. Она показывает головой на мертвого агента и говорит: «Хорошая работа». Она говорит, что тоже ненавидела его.

На ней массивный золотой Ролекс агента.

Гримерша говорит: «Хочешь сэндвич?»

Я спрашиваю: Здесь только с индейкой или есть какие-то другие?

Гримерша дает мне бутылку с минеральной водой и говорит, что мой смокинг горит сзади.

Я спрашиваю: Как отсюда выбраться?

Вон там дверь, говорит гримерша.

Стальные двери за моей спиной прогибаются внутрь.

Иди по длинному коридору, говорит гримерша.

Поверни направо в конце.

Выйди через дверь с надписью «Выход».

Я говорю спасибо.

Она говорит, что остался еще сэндвич с мясным хлебом, если я хочу.

Сэндвич у меня в руке, я выхожу через дверь, которую она мне показала, иду по коридору, выхожу через выход.

Снаружи на стоянке красная машина, красная машина с автоматической коробкой передач, Фертилити за рулем, и Адам рядом с ней.

Я забираюсь на заднее сиденье и закрываю дверцу. Фертилити, сидящей спереди, я говорю закрыть окно. Фертилити играет с ручками радиоприемника.

Толпа высыпает за мной через выходы и бежит, чтобы окружить нас.

Их лица приближаются ко мне настолько близко, что я чувствую их плевки.

Затем с небес приходит самое большое чудо.

Начинается дождь.

Белый дождь.

Манна небесная. Я клянусь.

Дождь такой скользкий и тяжелый, что стадо падает, подскальзывается и падает, падает и растягивается. Белые частички дождя падают в окна машины, на коврик, в наши волосы.

Адам с удивлением заглядывается на чудо этого белого дождя, помогающего нам убраться.

Адам говорит: «Это чудо».

Задние колеса пробуксовывают, их заносит в сторону, а затем оставляют черный след, когда мы уезжаем.

«Нет, – говорит Фертилити и давит на газ, – это рис».

На дирижабле, кружащем над стадионом, написано ПОЗДРАВЛЯЕМ и СЧАСТЛИВОГО МЕДОВОГО МЕСЯЦА.

«Лучше бы они этого не делали, – говорит Фертилити. – Этот рис убивает птиц».

Я говорю ей, что этот рис, убивающий птиц, спас наши жизни.

Мы выехали на улицу. Затем поехали по шоссе.

Адам поворачивается на переднем сидении, чтобы спросить меня: «Ты собираешься съесть весь этот сэндвич?»

Я говорю: Он с мясным хлебом.

Нам нужна попутка в северном направлении, сказал Адам. Он знал о попутках, но они не должны были покинуть Новый Орлеан да следующего утра. Он больше десяти лет делал это, тайно путешествуя взад-вперед по стране без денег.

Убивая людей, говорю я.

«Отправляя их к Богу,» – говорит он.

Фертилити говорит: «Заткнитесь».

Нам нужно немного наличности, говорит нам Адам. Нам нужно выспаться. Поесть. И он знает, где мы можем все это найти. Он знает место, где у людей гораздо большие проблемы, чем у нас.

Нам только надо немножко соврать.

«С этого момента, – говорит нам Адам, – у вас двоих есть ребенок».

У нас его нет.

«Ваш ребенок смертельно болен,» – говорит Адам.

Наш ребенок не болен.

«Вы прибыли в Новый Орлеан, чтобы ваш ребенок мог лечь в больницу, – говорит Адам. – Вот всё, что вам нужно сказать».

Адам говорит, что дальше он покажет дорогу. Адам говорит Фертилити: «Поверни здесь».

Он говорит: «Теперь поверни вот здесь».

Он говорит: «Проедь еще два дома и поверни налево».

Там, куда он показывает дорогу, мы можем остаться на ночь бесплатно. Нас могут обеспечить пищей. Мы займемся какой-нибудь сдельной работой, сверкой документов или наполнением конвертов, чтобы заработать немного наличности. Мы можем принять душ. Посмотреть по телевизору, как мы совершаем побег, в вечерних новостях. Адам говорит мне, что велика вероятность того, что во мне узнают сбежавшего массового убийцу, который испортил Супер Кубок. Там, куда мы едем, у людей свои большие проблемы, о которых они должны беспокоиться.

Фертилити говорит: «Кстати, сколько людей нужно убить, чтобы стать из серийного убийцы массовым?»

Адам говорит нам: «Сидите в машине тихо, а я пойду внутрь, чтобы умаслить хозяев. Просто помните: ваш ребенок очень болен».

Затем он говорит: «Мы на месте».

Фертилити смотрит на дом, на Адама и говорит: «Это ты очень болен».

Адам говорит: «Я бедный крестный отец вашего ребенка».

Табличка перед домом гласит: Дом Рональда МакДональда.

14

Представь, что живешь в доме, который каждый день оказывается в другом городе.

Адам знал три пути из Нового Орлеана. Адам привел Фертилити и меня на остановку грузовиков на границе города и сказал, что мы должны выбрать. Аэропорты просматриваются. На железнодорожных станциях и автовокзалах ведется наблюдение. Мы не можем все втроем путешествовать автостопом, а Фертилити отказывается вести машину всю дорогу до Канады.

«Я абсолютно не люблю водить машину, – говорит Фертилити. – Кроме того, способ путешествий твоего брата гораздо веселее».

На следующий день после Дома Рональда МакДональда мы втроем стоим на бесконечной песчаной парковке рядом с кафе для дальнобойщиков. Адам достает нож для линолеума из заднего кармана и выдвигает лезвие.

«Ну, люди, и каково же наше решение?» – говорит он.

Ничто здесь не идет строго на север. [11] Адам был внутри и поговорил со всеми водителями грузовиков. Мы должны выбрать вот из чего, говорит Адам, загибая пальцы.

Есть Поместье Уэстбери, следующее на запад по Шоссе 10 в Хьюстон.

Есть Плантаторский Дом, направляющийся по Шоссе 55 в Джексон.

Есть Замок Спрингхилл, следующий на северо-запад в Боссиер Сити по Шоссе 49 с остановками в Александрии и Пайнвилле, а затем направляющийся по Шоссе 20 в Даллас.

Возле нас на песке припаркованы полуфабрикаты домов, дома заводского изготовления, дома-прицепы. Они разбиты на половины и трети и прицеплены сзади полу-грузовиков. Открытая часть каждого куска-модуля запечатана прозрачным пластиком, и внутри видны темные контуры диванов, кроватей, ковров, свернутых в рулон. Основные приборы. Готовые кухни. Мягкие кресла.

Пока Адам болтал с водителями, выясняя, куда каждый из них направляется, Фертилити в местном туалете красила мои светлые волосы в черный цвет в раковине и смывала косметику, имитирующую загар, с моего лица и рук. Мы наполнили достаточно конвертов, чтобы купить мне поношенную одежду и бумажный пакет с жареной курицей, бумажными салфетками и салатом из сырых овощей.

Мы втроем стоим на автостоянке, Адам крутит нож в руке и говорит: «Выбирайте. Люди, которые доставляют эти прекрасные дома, не будут обедать весь вечер».

Большинство водителей-дальнобойщиков ездят по ночам, говорит нам Адам. В это время прохладнее. И движение меньше. Во время жаркого, напряженного дня водители сворачивают с трассы и спят в спальных ящиках, прикрепленных сзади к кабине каждого грузовика.

Фертилити спрашивает: «В чем разница между этими вариантами?»

«Разница, – говорит Адам, – в уровне вашего комфорта».

Вот так Адам ездил по стране вдоль и поперек последние десять лет.

В Поместье Уэстбери есть банкетный зал и встроенный камин в гостиной.

В Плантаторском доме есть раздельные санузлы и укромный уголок для завтрака.

В Замке Спрингхилл имеется ванна с водоворотом в очаровательной ванной комнате. В очаровательной ванной комнате есть также две раковины и зеркальная стена. Гостиная и хозяйская спальня со стеклянными потолками. В обеденном укромном уголке встроенный шкаф для фарфора со свинцово-стеклянными дверцами.

Всё зависит от того, в какую половину ты попадешь. Повторяю: это всего лишь части домов. Разрезанные дома.

Дома, выведенные из строя.

В той половине, куда ты попал, могут быть все спальни, или только кухня и гостиная без спален. Там может быть три ванных комнаты и больше ничего, а может и вообще не быть ванной.

Свет нигде не включается. Вся водопроводная система сухая.

Не важно, сколько роскошеств ты получишь, все равно чего-то будет не хватать. Не важно, как внимательно ты выбираешь, ты никогда не будешь абсолютно счастлив.

Мы выбрали Замок Спрингхилл, и Адам делает ножом надрез в нижней части пластиковой обертки с открытой стороны. Адам делает надрез примерно 60 сантиметров, столько, сколько нужно, чтобы его голова и плечи проскользнули внутрь.

Спертый воздух выходит изнутри дома через разрез, горячий и сухой.

Когда Адам проскользнул внутрь до пояса, а его зад и ноги все еще снаружи рядом с нами, Адам говорит: «В этом – васильково-синий интерьер». Его голос доносится через стену прозрачного пластика, он говорит: «Здесь у нас первоклассный комплект мебели. Модульный гарнитур для гостиных. Встроенная микроволновка на кухне. Плексигласовая люстра в столовой».

Адам целиком протискивается внутрь, затем его блондинистая голова вылезает из пластика и усмехается нам. "Калифорнийские королевские кровати. Ложные деревянные противовершины. Скромный комод в европейском стиле и вертикальные слепые оконные проемы, – говорит он. – Вы сделали превосходный выбор своего первого дома.

Сначала Фертилити, а затем я, пролезаем через пластик.

Так же, как внутренность дома, цвета и контуры мебели, выглядела стертой и неопределенной снаружи, так же и внешний мир, реальный мир выглядит нечетким и нереальным с внутренней стороны пластика. Неоновые огни стоянки грузовиков тусклые и смазанные. Шум трассы изнутри кажется мягким и приглушенным.

Адам встает на колени, берет моток прозрачного скотча и запечатывает изнутри разрез, который он сделал. «Он нам больше не понадобится, – говорит он. – Когда мы будем сходить там, куда мы направляемся, мы выйдем через заднюю дверь, как все нормальные люди».

Ковер от-стены-до-стены стоит свернутым возле одной из стен, ожидая, когда соберут дом. Мебель и матрасы стоят вокруг, покрытые защищающими от грязи тонкими пластиковыми чехлами. Кухонные шкафы все залеплены скотчем.

Фертилити щелкает выключателем люстры в гостиной комнате. Ничего не происходит.

«И еще не ходите в туалет, – говорит Адам, – а то мы будем жить со всеми вашими делами до самого конца пути».

Неон со стоянки грузовиков и фары с шоссе просвечивают через Французские двери, когда мы сидим вокруг стола из кленовой фанеры и поедаем жареную курицу.

В нашем куске разрезанного дома есть одна спальня, гостиная, кухня, столовая и половина ванной.

Если мы доедем до Далласа, говорит нам Адам, мы сможем перебраться в дом, направляющийся по 35-му Межрегиональному в Оклахому. Затем мы можем перехватить дома на 35-м Межрегиональном, следующие в Канзас. Затем на север По 135-му Межрегиональному в Канзас и на запад по 70-му Межрегиональному в Денвер. В Колорадо мы поймаем дом, следующий на северо-восток по 76-му Межрегиональному и поедем в нем до поворота на 80-е Межрегиональное в Небраску.

Небраска?

Адам смотрит на меня и говорит: «Да. Наши старые добрые земли, твои и мои», – говорит он со ртом, полным пережеванной жареной курицей.

Почему Небраска?

«Чтобы попасть в Канаду, – Адам говорит это и смотрит на Фертилити, которая смотрит на свою еду. – Мы поедем по 80-му Межрегиональному и 29-му Межрегиональному через штат к границе Айовы. Затем мы просто проследуем на север по 29-му через Южную Дакоту и Северную Дакоту, все время в Канаду».

«Прямиком в Канаду,» – говорит Фертилити и улыбается мне, что выглядит фальшиво, потому что Фертилити никогда не улыбается.

Когда мы пожелали друг другу спокойной ночи, Фертилити взяла матрас из спальни. Адам заснул на одном из крыльев секционной диванной группы, обитой синим вельветом.

Среди синих вельветовых подушек он смотрится как мертвец в гробу.

Долгое время я не мог заснуть, лежа на другом крыле диванной группы и вспоминая людей, которых я пережил. Брат Фертилити, Тревор. Соц.работница. Агент. Вся моя мертвая семья. Почти вся мертвая.

Адам храпит, а рядом дизельный двигатель возвращается к жизни.

Мне интересно, как там в Канаде, и сможет ли побег всё решить. Лежа здесь, в васильково-синей темноте, мне кажется, что побег – это всего лишь еще одно исправление исправления исправления исправления исправления какой-то проблемы, которую я не могу вспомнить.

Весь дом дрожит. Люстра качается. Листья шелковых папоротников в их плетеных корзинах вибрируют. Тишина.

Снаружи пластика мир начинает двигаться, скользя быстрее и быстрее, а затем вообще стирается.

И я засыпаю.

13

Наш второй день в дороге, мои зубы стали унылыми и желтыми. Снизился тонус мышц. Я не могу прожить жизнь брюнетом. Мне нужно немного времени, всего минуту, всего тридцать секунд побыть в лучах прожекторов.

Не важно, сколько я усилий прилагаю, чтобы скрыть это. Кусочек за кусочком, я начинаю разрушаться.

Мы в Далласе, Техас, рассматриваем половину Виллы Уилмингтонов с ложными черепичными противовершинами и биде в хозяйской ванной. Хозяйской спальни в ней нет, но есть прачечная со стиральными машинами и сушилкой. Конечно же, там нет ни воды, ни электричества, ни телефона. Там есть кухонные приборы цвета миндаля. Там нет камина, но в столовой висят шторы до пола.

Это после того, как мы увидели больше домов, чем я могу запомнить. Дома с газовыми каминами. Дома с Французской Провинциальной мебелью, большими стеклянными столами для кофе и направленным освещением.

Это на фоне красно-золотого заката на горизонте техасской равнины, на стоянке грузовиков на границе Далласа. Я хотел ехать в доме, у которого отдельные спальни для каждого из нас, но нет кухни. Адам хотел дом, в котором только две спальни, кухня, но нет ванной.

Наше время почти вышло. Солнце почти село, и водители собирались начать свой ночной путь.

Моя кожа чувствовала холод и покрывалась потом. Весь я, даже светлые корни моих волос, болели. Прямо там, на песке, я зачал делать зарядку посреди стоянки. Я лег на спину и начал качать пресс с интенсивностью конвульсий.

Подкожный жир уже нарастал. Мои брюшные мускулы исчезали. Мои грудные мускулы начали оседать. Мне была нужна косметика, имитирующая загар. Мне нужно было поваляться немного под искусственным солнцем.

Всего пять минут, молю я Адама и Фертилити. Перед тем, как мы снова тронемся в путь, просто дайте мне полежать десять минут в кровати для загорания Вульфа.

«Нельзя, маленький брат, – говорит Адам. – ФБР будет следить за каждым спортзалом и каждым салоном загара и магазином здоровой пищи на Среднем Западе».

Всего через два дня я был болен от дерьмовой глубоко-прожаренной пищи, которую готовили на стоянках грузовиков. Я хотел сельдерей. Я хотел бобы мун. Я хотел грубую пищу и овсяные отруби и неочищенный рис и диуретики.

«Что я тебе говорила, – говорит Фертилити, гладя на Адама, – оно началось. Нам надо было запереть его где-нибудь, связанным. У него начинается Синдром Исчезновения Внимания».

Они вдвоем затащили меня в Дом Элегантности, когда водитель уже приводил грузовик в движение. Они втолкнули меня в заднюю спальню, где были лишь голый матрас и огромный Средиземноморский туалетный столик с большим зеркалом над ним. За дверью спальни я мог слышать, как они нагромождали Средиземноморскую мебель, диванные группы и концевые столики, лампы, сделанные, чтобы выглядеть как старые винные бутылки, развлекательные центры и барные стулья вокруг двери спальни.

Техас быстро проносится за окном спальни. Подсвеченная надпись пролетает мимо окна, говоря: Оклахома Сити, 250 миль. Вся комната дрожит. Стены оклеены маленькими желтыми цветочками, вибрирующими так быстро, что у меня появляется морская болезнь. Куда бы я ни пошел в этой спальне, я все время вижу себя в зеркале.

Без ультрафиолета моя кожа становится обычного белого цвета. Может, это всего лишь мое воображение, но одна из моих шапок держится на мне свободно. Я пытаюсь не паниковать.

Я срываю рубашку и исследую себя на предмет повреждений. Я стою боком и прощупываю свой живот. Мне действительно нужен заряженный шприц с Дюратестоном прямо сейчас. Или с Анваром. Или с Дека-Дюраболином. Из-за нового цвета волос я выгляжу размытым. Моя последняя операция на веке не состоялась, и уже показываются мешки под глазами. Корни моих волос держатся свободно. Я начинаю рассматривать в зеркале, не выросли ли у меня волосы на спине.

Знак пролетает в окне, сообщая: Софт Шолдерз.

Остаток косметики, имитирующей загар, запекся в уголках моих глаз и в морщинах вокруг рта и поперек лба.

Мне удается задремать. Я выбираю матрас, гармонирующий с цветом моих ногтей.

Знак пролетает в окне, сообщая: Снизить Скорость Держаться Справа

Затем стук в дверь.

«У меня есть чизбургер, если ты хочешь,» – говорит Фертилити через дверь и через всю нагроможденную мебель.

Мне не нужен сальный ебаный жирный ебаный чизбургер, кричу я в ответ.

«Но тебе нужно есть сахар и жир и соль, чтобы вернуться к норме, – говорит Фертилити. – Это для твоего же блага».

Мне нужно вощение всего тела, кричу я. Мне нужен мусс для волос.

Я молочу в дверь.

Мне нужны два часа в хорошей качалке. Мне нужно пройти три сотни этажей на лестничном тренажере.

Фертилити говорит: «Тебе нужно постороннее вмешательство. С тобой будет все в порядке».

Она убивает меня.

«Мы спасаем твою жизнь».

Во мне остается вода. Я теряю твердость в плечах. Мои мешки под глазами нуждаются в подтяжке. На моих зубах налет. Мне нужно потуже затянуть пояс. Мне нужен диетолог. Позвоните моему ортодонту. Мои икры сдуваются. Я дам вам все, что вы захотите. Я дам вам денег.

Фертилити говорит: «У тебя нет денег».

Я знаменит.

«Тебя разыскивают за массовое убийство».

Она и Адам должны достать мне какие-нибудь диуретики.

«На следующей остановке, – говорит Фертилити, – я принесу тебе старый добрый двойной кофе».

Этого не достаточно.

«Это больше, чем тебе дадут в тюрьме».

Давай подумаем хорошенько, говорю я. В тюрьме у меня будет штанга. Я смогу проводить время на солнце. У них там должны быть доски для седов в тюрьме. Вероятно, я смог бы подпольно достать Вистрол. Я говорю: Просто выпусти меня. Просто разблокируй эту дверь.

«Ты еще ничего не понял».

Я ХОЧУ В ТЮРЬМУ!

«В тюрьме есть электрический стул».

Я рискну.

«Но они могут убить тебя».

Отлично. Мне нужно всего лишь побыть в центре всеобщего внимания. Хотя бы еще один раз.

«Да, ты пойдешь в тюрьму и будешь в центре всеобщего внимания».

Мне нужен увлажняющий крем. Мне нужно, чтобы меня фотографировали. Я не как обычные люди. Чтобы выжить, мне нужно, чтобы у меня постоянно брали интервью. Мне нужно находиться в моей естественной среде обитания, на телевидении. Мне нужно жить свободно, подписывая книги.

«Я оставлю тебя одного ненадолго, – говорит Фертилити через дверь. – Тебе нужен перерыв».

Я ненавижу быть смертным.

"Думай, что это Моя Возлюбленная или Пигмалион, только в обратном порядке".

12

В следующий раз, когда я проснулся, я был в бреду, а Фертилити сидела на краю моей кровати и втирала дешевый нефтяной увлажняющий крем в мою грудь и руки.

«С возвращением, – говорит она. – Мы уж думали, что ты решился на это».

Где я?


Фертилити глядит по сторонам. «Ты в Шато Мэйплвуд с дешевенькой мебелью, – говорит она. – Линолеум без шва на кухне, виниловый не вощеный пол в двух ванных. Здесь есть легкоочищаемые узорчатые виниловые стеновые панели вместо камней, и дом декорирован в сине-зеленой морской гамме».

Нет, шепчу я, в какой мы точке планеты?

Фертилити говорит: «Я поняла, что ты имеешь в виду это».

Знак пролетает в окне, сообщая: Впереди Детур.

Комната, в которой мы сейчас, не такая, какую я помню. Обойный бордюр с плящущими слониками возле самого потолка. Кровать, в которой я лежу, имеет навес и белые, машинной работы, кружевные шторы, висящие по его краю и скрепленные розовыми сатиновыми ленточками. Белые жалюзи по бокам окна. Наше с Фертилити отражение в большом зеркале в форме сердца, висящем на стене.

Я спрашиваю: Что случилось с тем домом?

«Это было два дома назад, – говорит Фертилити. – Сейчас мы в Канзасе. В половине Шато Мэйплвуд с четырьмя спальнями. Это высшее достижение в серии заводских домов».

Значит, он действительно хороший?

«Адам говорит, что лучший, – говорит она, укрывая меня. – Он поставляется с подобранным по цвету постельным бельем, и здесь есть посуда в столовой, гармонирующая с сиреневыми вельветовыми диванчиками и любовным диванчиком в гостиной. Здесь даже есть подобранные по цвету сиреневые полотенца в ванной. Здесь, правда, нет кухни, по крайней мере в этой половине. Но я уверена, что где бы кухня ни была, она сиреневая».

Я спрашиваю: Где Адам?

«Спит».

Он не беспокоился обо мне?



«Я сказала ему, что всё благополучно разрешится, – говорит Фертилити. – Короче, он очень счастлив».

Шторы кровати танцуют и крутятся вместе с движениями дома.

Знак пролетает в окне, сообщая: Осторожно.

Я ненавижу то, что Фертилити знает всё.

Фертилити говорит: «Я знаю, что ты ненавидишь, что я знаю всё».

Я спрашиваю, знает ли она, что я убил ее брата.

Вот так вот просто правда вышла наружу. Мое предсмертное признание.

«Я знаю, что ты разговаривал с ним в ночь, когда он умер, – говорит она, – но Тревор убил себя сам».

И я не был его гомосексуальным любовником.

«Я тоже это знала».

И я был тем голосом в той кризисной горячей линии, с которым она грязно разговаривала.

«Я знаю».

Она растирает крем между своими ладонями, а затем втирает его в мои плечи. «Тревор позвонил тебе, потому что искал сюрприз. Я вожусь с тобой ради того же».

С закрытыми глазами я спрашиваю, знает ли она, чем всё это закончится.

«В долгосрочной перспективе или в краткосрочной?» – спрашивает она.

И то, и другое.

«В долгосрочной перспективе, – говорит она, – все мы умрем. Затем наши тела сгниют. Здесь нет ничего удивительного. В краткосрочной – мы будем жить счастливо во веки веков».

Правда?


«Правда, – говорит она. – Поэтому не бойся».

Я гляжу в зеркало в форме сердца на то, как я старею.

Знак пролетает в окне, сообщая: Водите Осторожнее.

Знак пролетает в окне, сообщая: Скорость Измеряется При Помощи Радара.

Знак пролетает в окне, сообщая: Включите Фары Для Безопасности.

Фертилити говорит: «Ты можешь просто расслабиться и дать случиться тому, что должно?»

Я спрашиваю: она имеет в виду катастрофы, боль, нищету? Могу ли я позволить всему этому случаться? «И радость, – говорит она, – и Безмятежность, и Счастье, и Удовлетворенность». Она называет крылья Колумбийского Мемориального Мавзолея. «Тебе не нужно контролировать всё, – говорит она. – Ты не можешь контролировать всё».

Но ты можешь быть готорым к катастрофе.

Знак пролетает мимо, сообщая: Пристегнитесь.

«Если всё время думать о катастрофах, то они начнут происходить,» – говорит Фертилити.

Знак пролетает мимо, сообщая: Осторожно, Камнепад.

Знак пролетает мимо, сообщая: Впереди Опасные Повороты.

Знак пролетает мимо, сообщая: Скользко, Когда Мокро.

За окном Небраска приближается с каждой минутой.

Весь мир – это катастрофа, которая ждет своего часа, чтобы случиться.

«Я хочу, чтобы ты знал, что я не всегда буду здесь, – говорит Фертилити, – но я всегда тебя найду».

Знак пролетает в окне, сообщая: Оклахома 40 км.

«Не важно, что случается, – говорит Фертилити, – не важно, что делаешь ты или твой брат, всё идёт как надо».

Она говорит: «Ты должен доверять мне».

Я спрашиваю: А ты можешь мне достать Гигиеническую Помаду. Для губ. Они растрескались.

Знак пролетает мимо, сообщая: Оползни.

«Окей, – говорит она. – Я простила твои грехи. Если это поможет тебе расслабиться, думаю, что я смогу достать тебе Гигиеническую Помаду».



11

Конечно же, мы потеряли Фертилити на стоянке грузовиков за границей Денвера, Колорадо. Даже я мог предвидеть это. Она выскользнула, чтобы купить мне Гигиеническую Помаду, когда водитель грузовика пошел отлить. Адам и я спали до тех пор, пока не услышали ее крики.

И конечно же, она все именно так и планировала.

В темноте, при свете луны, проходящем через окна, я иду, натыкаясь на мебель, туда, где Адам бросил открытыми две входных двери.

Мы уезжаем со стоянки грузовиков, набирая скорость, а Фертилити бежит за нами. Одна ее рука вытянута вперед и держит маленький цилиндрик Гигиенической Помады. Ее рыжие волосы развеваются позади нее. Ее туфли хлюпают по тротуару.

Адам протягивает руку, чтобы спасти ее. Другой рукой он держится за дверной косяк.

Из-за тряски дома маленький мраморный журнальный столик падает и катится к Адаму, стоящему в дверях. Фертилити уворачивается, когда столик падает на землю.

Адам говорит: «Возьми мою руку. Ты можешь до нее дотянуться».

Стул из столовой вытряхивается на дорогу и разбивается, чуть не задев Фертилити, и она говорит: «Нет».

Ее слова почти теряются в рёве мотора грузовика, она говорит: «Возьми Гигиеническую Помаду».

Адам говорит: «Нет. Если я до тебя не дотянусь, то мы прыгаем. Мы должны оставаться вместе».

«Нет, – говорит Фертилити. – Возьми Гигиеническую Помаду, она ему нужна».

Адам говорит: «Ты ему нужна больше».

Окна, которые мы оставили открытыми, затягивают воздух внутрь, и план удобного для жизни этажа без перегородок подхватывается воздушным потоком и выносится через входные двери. Бросательные подушки с вышивкой сдуваются с дивана и вылетают через передние двери вокруг Адама. Они летят на Фертилити, ударяя ее по лицу и почти сбивая с ног. Декоративное искусство в рамочках, в основном ботанические репродукции и сделанные со вкусом фотографии скаковых лошадей, шлепаются со стен и уплывают на дорогу, чтобы разлететься на осколки стекла, деревянные щепки и искусство.

Я чувствую, что хочу помочь, но я слаб. Я потерял слишком много внимания за последние несколько дней. Я с трудом могу стоять. Уровень сахара в моей крови запредельный. Я могу лишь видеть, как Фертилити падает сзади, а Адам рискует высовываться все дальше и дальше.

Композиции из шелковых цветов падают, и красные шелковые розы, красные шелковые герани и синий ирис уплывают через дверь и порхают мимо Фертилити. Символы забвения, маки, приземляются на дорогу, и она бежит по ним. Ветер разбрасывает поддельные апельсины и сладкий горох, белый и розовый, дыхание младенца и орхидеи, белые и фиолетовые, к ногам Фертилити.

«Не прыгайте,» – говорит Фертилити.

Она говорит: «Я вас найду. Я знаю, куда вы едете».

На одно мгновение она почти делает это. Фертилити почти достает до руки Адама, но когда он пытается затащить ее внутрь, их руки расстаются.

Почти расстаются. Адам открывает руку, и в ней цилиндрик Гигиенической Помады.

А Фертилити пропала в темноте и осталась позади нас.

Фертилити исчезла. Должно быть, мы едем со скоростью 100 километров в час, и Адам поворачивается и бросает мне помаду с такой силой, что она рикошетится от двух стен. Адам рычит: «Надеюсь, что ты теперь счастлив. Надеюсь, что твои губы восстановятся».

Шкаф для фарфора в столовой раскрывается, и блюда, тарелки для салатов, супницы, обеденные тарелки, бокалы и чашки выпрыгивают и катятся ко входным дверям. Все это разбивается о дорогу. Все это остается широким шлейфом позади нас, искрясь в лунном свете.

Никто не бежит за нами, и Адам тащит цветной телевизор со стерео-звуком и почти цифровой картинкой к двери. С криком он пихает его с переднего крыльца. Затем он сталкивает с крыльца вельветовый любовный диванчик. Затем спинетовое пианино. Все разбивается при падении на дорогу.

Затем он смотрит на меня.

Глупого, слабого, отчаявшегося меня, ползающего по полу в поисках Гигиенической Помады.

Он скалит зубы, его волосы падают на лицо, Адам говорит: «Мне следовало бы выбросить тебя через эту дверь».

Затем мимо проносится указатель, сообщающий: Небраска, 160 км.

И улыбка, медленная и жуткая, рассекает лицо Адама. Он высовывается в открытую входную дверь и сквозь ночной ветер, воющий вокруг него, кричит.

«Фертилити Холлис!» – кричит он.

«Спасибо!» – кричит он.

В темноте позади нас, во всей этой темноте с ее отбросами, стеклом и обломками позади нас, раздается крик Адама: «Я не забуду, что всё, о чем ты мне говорила, должно сбыться!»



10

В ночь перед нашим возвращением домой я рассказываю своему старшему брату всё, что могу вспомнить о Правоверческом церковном округе.

В церковном округе мы сами создавали всё, что ели. Пшеницу и яйца и овец и рогатый скот. Я помню, как мы ухаживали за великолепными садами и ловили искрящуюся радужную форель в реке.

Мы на заднем крыльце Замка Кастиль, едущего со скоростью 100 километров в час сквозь ночь Небраски по 80-му Межрегиональному. У Замка Кастиль есть резные стеклянные подсвечники на каждой стене и золоченые краны в ванной, но никакого электричества или воды. Всё красиво, но ничего из этого не работает.

«Электричества нет, вода не течет, – говорит Адам. – Так же, как в нашем детстве».

Мы сидим на заднем крыльце, свесив ноги с края, к пролетающей внизу дороге. Порывы ветра приносят к нам дизельную вонь.

В правоверческом церковном округе, говорю я Адаму, люди жили простой и насыщенной жизнью. Мы были непоколебимыми и гордыми людьми. Наши воздух и вода были чисты. Наши дни проходили с пользой. Наши ночи были абсолютны. Вот что я помню.

Вот почему я не хочу возвращаться назад.

Там не будет ничего, кроме Национального Санитарного Могильника Чувствительных Материалов имени Тендера Брэнсона. Как это будет выглядеть – сваленные в кучу годы порнографии со всей страны, присланные туда сгнивать – я не хочу видеть в первую очередь. Агент объяснил мне методику. Тонны грязи, самосвалы и заполненные бункеры, мусоровозы и крытые товарные вагоны, полные грязи, прибывают туда каждый месяц, и там бульдозеры распределяют все это метровым слоем на площади в двадцать тысяч акров.

Я не хочу видеть это. Я не хочу, чтобы Адам видел это, но у Адама всё ещё есть пистолет, и рядом со мной нет Фертилити, чтобы сказать, заряжен он или нет. Кроме того, я уже привык получать распоряжения насчет того, что мне делать. Куда идти. Как действовать.

Моя новая работа – слушаться Адама.

Поэтому мы возвращаемся в церковный округ. В Большом Острове мы украдем машину, говорит Адам. Мы прибудем в долину как раз к рассвету, предсказывает Адам. Всего лишь через несколько часов. Мы приедем домой воскресным утром.

Мы оба смотрим в темноту позади нас, и всё, что мы потеряли, так далеко. Адам говорит: «Что еще ты помнишь?»

Всё в церковном округе всегда было чистым. Дороги всегда были в хорошем состоянии. Лето было долгим, а дождь шел каждые десять дней. Я помню, что зимы были спокойные и безмятежные. Я помню, как мы сортировали семена ноготков и подсолнечника. Я помню, как мы рубили лес.

Адам спрашивает: «Ты помнишь мою жену?»

Вообще-то нет.

«В ней и нечего вспоминать,» – говорит Адам. Пистолет в его руках, лежащих на коленях, а то я не сидел бы здесь. «Это была Бидди Глисон. Мы должны были быть счастливы вместе».

До тех пор, пока кто-то не позвонил в полицию и не дал старт расследованию.

«Мы должны были родить дюжину детей и делать на них барыши,» – сказал Адам.

До тех пор, пока шериф графства не пришел туда и не попросил документы на каждого ребенка.

«Мы должны были состариться на той ферме, проводя каждый следующий год так же, как и предыдущий».

До тех пор, пока ФБР не начало расследование.

«Мы оба должны были стать церковными старейшинами когда-нибудь,» – говорит Адам.

До Отправки.

«До Отправки».

Я помню, что жизнь в окружной долине была спокойной и мирной. Коровы и куры гуляли свободно. Белье вывешивалось на улице на просушку. Запах сена в сарае. Яблочный пирог, охлаждающийся на каждом подоконнике. Я помню, что это был отличный образ жизни.

Адам смотрит на меня и вертит головой.

Он говорит: «Вот насколько ты глуп».

Как Адам смотрится в темноте – это то, как я бы выглядел, если бы со мной не случился весь этот хаос. Адам – тот, кого Фертилити назвала бы образцом для меня. Если бы меня никогда не крестили и не отсылали во внешний мир, если бы я никогда не становился известным, и мои пропорции не изменялись бы, тогда это был бы я с простыми голубыми глазами Адама и чистыми светлыми волосами. Мои плечи были бы квадратные и обычного размера. Мои наманикюренные руки с прозрачным лаком на ногтях были бы его сильными руками. Мои растрескавшиеся губы были бы как у него. Моя спина была бы прямая. Мое сердце было бы его сердцем.

Адам смотрит в темноту и говорит: «Я уничтожил их».

Уцелевших правоверцев.

«Нет, – говорит Адам. – Всех их. Весь семейный округ. Я вызвал полицию. Однажды ночью я ушел из долины и шел до тех пор, пока не нашел телефон».

На каждом правоверческом дереве были птицы, я помню. И мы ловили речных раков, привязывая глыбу жира к леске и забрасывая его в ручей. Когда мы вытягивали его назад, жир был облеплен раками.

«Должно быть, я нажал ноль на телефоне, – говорит Адам, – но я попросил шерифа. Я сказал кому-то, кто ответил, что только один из двадцати Правоверческих детей имеет свидетельство о рождении гос.образца, я сказал ему, что Правоверцы скрывали своих детей от властей».

Лошади, я помню. У нас были стада лошадей, чтобы пахать и тянуть повозки. И мы называли их по мастям, потому что грешно было давать животным имена.

«Я сказал им, что Правоверцы плохо обращались со своими детьми и не платили налогов с основной части своих доходов, – говорит Адам. – Я сказал им, что Правоверцы ленивые и беспомощные. Я сказал им, что для Правоверческих родителей их дети были их доходом. Их дети были движимым имуществом».

Сосульки, висящие на зданиях, я помню. Тыквы. Урожайные костры.

«Я дал старт расследованию,» – говорит Адам.

Пение в церкви, я помню. Стёганые одеяла. Подъем сарая.

«Я ушел из округа той ночью и никогда не возвращался назад,» – говорит Адам.

Нас лелеяли и о нас заботились, я помню.

«У нас не было никаких лошадей. Пара цыплят и свиньи – вот и всё хозяйство, – говорит Адам. – Ты был все время в школе. Ты просто вспоминаешь то, что тебе говорили о жизни Правоверцев сто лет назад. Черт, сто лет назад у всех были лошади».

Счастье и чувство принадлежности, я помню.

Адам говорит: «Не было черных Правоверцев. Правоверческие старейшины были кучкой расистов, сексистских белых рабовладельцев».

Я помню чувство безопасности.

Адам говорит: «Всё, что ты помнишь, неправда».

Мы были ценимы и любимы, я помню.

«Ты помнишь ложь, – говорит Адам. – Тебя выкормили, обучили и продали».

А его нет.

Нет, Адам Брэнсон был первым сыном. Три минуты, они создали эту разницу. Ему должно было принадлежать всё. Сараи и цыплята и ягнята. Мир и безопасность. Он бы унаследовал будущее, а я был бы трудовым миссионером, стригущим газон и стригущим газон, работа без конца.

Темная ночь Небраски и быстро пролетающая дорога и фермы вокруг нас. Одним хорошим толчком, говорю я себе, я мог бы удалить Адама Брэнсона из моей жизни по-хорошему.

«Среди того, что мы ели, не было почти ничего купленного во внешнем мире, – говорит Адам. – Я наследовал ферму для выращивания и продажи детей».

Адам говорит: «Мы даже переработкой не занимались».

Так вот почему он вызвал шерифа?

«Я не ожидал, что ты поймешь, – говорит Адам. – Ты всё ещё восьмилетний мальчик, сидящий в школе, сидящий в церкви, верящий во всё, что тебе говорят. Ты помнишь картинки из книжек. Они спланировали всю твою жизнь. Ты до сих пор не проснулся».

А Адам Брэнсон проснулся?

«Я проснулся в ту ночь, когда сделал телефонный звонок. В ту ночь, когда я сделал что-то, что не должен был,» – говорит Адам.

И теперь все мертвы.

«Все, кроме тебя и меня».

И мне осталось лишь убить себя.

«Это как раз то, чему тебя научили, – говорит Адам. – Это будет уж точно действием раба».

Так что же еще я могу сделать, чтобы внести в жизнь что-то иное?

«Ты можешь найти свою собственную индивидуальность только одним путем, сделав одну вещь, которую Правоверческие старейшины больше всего запрещали тебе делать, – говорит Адам. – Соверши самое большое преступление. Смертный грех. Повернись спиной к церковной доктрине,» – говорит Адам.

«Даже сад Едем был всего лишь большой золоченой клеткой, – говорит Адам. – Ты будешь рабом всю жизнь до тех пор, пока не укусишь яблоко».

Я съел уже всё яблоко. Я сделал всё. Я был на телевидении и обличал церковь. Я поносил ее перед миллионами людей. Я лгал, крал из магазинов и убивал, если считать Тревора Холлиса. Я осквернил свое тело наркотиками. Я разрушил долину Правоверческого церковного округа. Я работал каждое воскресенье последние десять лет.

Адам говорит: «Ты до сих пор девственник».

Один хороший прыжок, говорю я себе, и я мог бы решить все свои проблемы навечно.

«Ты знаешь, горизонтальный удар. Прятание салями. Горячая вещь. Большое О. Ловля удачи. Идти до конца. Домашний бег. Классный выигрыш. Прокладка трубы. Вспашка поля. Наполнение муфты. Большое грязное занятие,» – говорит Адам.

«Перестань исправлять свою жизнь. Разберись со своей одной большой проблемой,» – говорит Адам.

«Маленький брат, – говорит Адам, – мы должны слелать так, чтобы ты переспал».



9

Правоверческий округ – это двадцать тысяч, пять сотен и еще шесть акров, почти вся долина в защитной полосе реки Флемминг, на запад-северо-запад от Большого Острова, Небраска. От Большого Острова на машине туда ехать четыре часа. А на юг от Сиу Фолз – девять часов.

Всё то, что я знаю, правда.

И мне до сих пор интересно, как Адам объяснил всё остальное. Адам сказал, что первым шагом, который делают большинство культур, чтобы превратить тебя в раба, – это кастрация. Евнухи, так это называется. Кроме того, некоторые культуры делают так, чтобы ты не наслаждался сексом в полной мере. Они отрезают части. Части клитора, как Адам это назвал. Или крайнюю плоть. Это твои чувствительные части, части, которые приносили больше наслаждения, и без них ты чувствуешь себя всё меньше и меньше.

В этом вся идея, – говорит Адам.

Мы едем на запад весь остаток ночи, прочь от того места, где восходит солнце, пытаясь убежать от него, пытаясь не увидеть, что оно покажет нам, когда мы вернемся домой.

На приборной панели машины приклеена 15-сантиметровая пластмассовая статуэтка человека в Правоверческом церковном костюме, мешковатых брюках, шерстяном пальто и шляпе. Его глаза – светящийся в темноте пластик. Его руки сведены вместе в молитве и подняты так высоко, что кажется, будто он собирается нырнуть с приборной панели под ноги пассажирам.

Фертилити сказала Адаму искать зеленый Чеви [12] последней модели на двух стоянках для грузовиков за границей Большого Острова. Она сказала, что ключи будут оставлены внутри, а бак будет заполнен бензином. После того, как мы покинули Замок Кастиль, нам потребовалось около пяти минут, чтобы найти машину.

Глядя на статуэтку перед своим лицом, Адам сказал: «Что, чёрт возьми, это может быть?»

Предполагается, что это я.

«Это совсем на тебя не похоже».

Это должно было выглядеть действительно набожно.

«Он напоминает дьявола,» – говорит Адам.

Я веду машину.

Адам говорит.

Адам говорит, что культуры, которые не кастрируют твое тело, чтобы сделать из тебя раба, кастрируют твой разум. Они делают секс таким грязным, злым и опасным, что не важно, как хорошо ты знаешь о сексуальных отношениях, у тебя их не будет.

Так делают большинство религий во внешнем мире, говорит Адам. Так делали и Правоверцы.

Это не то, что я хочу слушать, но когда я включаю радио, все кнопки настроены на религиозные радиостанции. Хоровое пение. Евангельские проповедники говорят мне, что я плохой и неправильный. Одна станция мне знакома, Голос Пастыря Тендера Брэнсона. Это одно из тысячи законсервированных радиошоу, которые я записал в студии не помню где.

Злоупотребления Правоверческих старейшин были отвратительны, говорю я по радио.

Адам говорит: «Ты помнишь, что они сделали с тобой?»

По радио я говорю: Злоупотребления никогда не прекращались.

«Когда ты был ребенком, я имею в виду,» – говорит Адам.

Снаружи начинался восход солнца, и из полной темноты начали проступать контуры. По радио я говорю: Весь ход наших мыслей находился под контролем, и у нас никогда не было шанса. Никто из нас во внешнем мире никогда не хотел заниматься сексом. Мы никогда не предали бы церковь. Мы бы провели всю нашу жизнь в работе.

«И если у тебя никогда не было секса, – говорит Адам, – у тебя никогда не было ощущения власти. Ты никогда не получал права голоса и не становился личностью. Секс – это действие, которое отделяет нас от наших родителей. Детей от взрослых. Секс – это первый мятеж подростков».

И если у тебя никогда не было секса, говорит мне Адам, ты никогда не вырастешь выше того, чему тебя учили родители. Если ты никогда не нарушишь запрет на секс, то ты никогда не нарушишь ни один запрет.

По радио я говорю: Всем, кто живет во внешнем мире, трудно представить, насколько всеобъемлющим было наше обучение.

«Не Вьетнамская война вызвала беспорядки 1960-х, – говорит Адам. – Не наркотики ее вызвали. Ну, это был всего один наркотик. Пилюля контроля над рождаемостью. Впервые в истории все смогли заниматься сексом, с кем хотят. Все смогли обладать этим видом власти».

На протяжении истории все самые сильные правители были сексуальными маньяками. И он спрашивает: их сексуальный аппетит проистекал из их власти, или же их власть проистекала из сексуального аппетита?

«И если ты не жаждешь секса, – говорит он, – будешь ли ты жаждать власти?»

Нет, говорит он.

«И вместо избирания приличных, скучных, сексуально подавленных должностных лиц, – говорит он, – может, нам следует искать самых сексуально озабоченных кандидатов, и, возможно, они отлично справятся с работой».

Мимо пролетает знак, сообщающий: Национальный Санитарный Могильник Чувствительных Материалов имени Тендера Брэнсона, 16 км.

Адам говорит: «Понимаешь, к чему я клоню?»

Дом всего в десяти минутах от нас.

Адам говорит: «Ты должен вспомнить, что случилось».

Ничего не случилось.

По радио я говорю: Невозможно описать, насколько ужасным было обращение.

Все чаще и чаще по краям дороги валяются обрывки грязных журналов, унесенные ветром из непокрытых грузовиков. Выгоревшие на солнце четкие снимки голых женщин, облепившие все стволы деревьев. Мужчины, стоящие под дождем с длинными фиолетовыми эрегированными палками. Черные коробки с видеофильмами лежат на гравии вдоль дороги. Проколотая женщина, сделанная из розового винила, лежит среди сорняков, а ветер развевает ее волосы и руки, когда мы проезжаем мимо.

«Секс – это вещь не опасная и не отвратительная,» – говорит Адам.

По радио я говорю: Лучше, если я оставлю прошлое позади и продолжу жить.

Впереди точка, где лес, идущий вдоль дороги, заканчивается, и дальше ничего нет. Солнце наверху и жарит нас, а до самого горизонта нет ничего, лишь пустырь.

Мимо пролетает знак, сообщающий: Добро Пожаловать в Национальный Санитарный Могильник Чувствительных Материалов имени Тендера Брэнсона.

Вот мы и дома.

За знаком долина простирается до самого горизонта, голая, замусоренная и серая, за исключением нескольких ярко-желтых бульдозеров, припаркованных и тихих, потому что сегодня воскресенье.

Там нет ни одного дерева.

Там нет ни одной птицы.

Единственный ориентир расположен в центре долины, высокий бетонный столб, всего лишь квадратная серая колонна из бетона, поставленная в точке, где стоял Правоверческий дом собраний с мертвецами внутри.

Адам не говорит ни слова.

По радио я говорю: Теперь моя жизнь полна счастья и радости.

По радио я говорю: Я собираюсь жениться на женщине, выбранной для меня в рамках Проекта Бытие.

По радио я говорю: С помощью моих последователей я остановлю сексуальную жажду, которая взяла власть над миром.

Дорога длинная и изрытая колеями от границы долины до бетонного столба в центре. По обеим сторонам от нас искусственные члены и журналы и латексные влагалища и Французские розги, сваленные вместе в тлеющие кучи, и дым от этих куч висит белым удушливым туманом по всей дороге.

Столб перед нами всё больше и больше, иногда он теряется в дыму от горящей порнографии, но всегда возникает вновь, угрожая.

По радио я говорю: Вся моя жизнь продается в ближайшем от вас книжном магазине.

По радио я говорю: С Божьей помощью, я отвращу мир от всякого желания секса.

Адам выключает радио.

Адам говорит: «Я ушел из долины в ночь, когда выяснил, что старейшины сделали с вами – тендерами и бидди».

Дым постоянно над дорогой. Он проникает в машину и в наши легкие, режет и жжет наши глаза.

Со слезами, текущими по обеим щекам, я говорю: Они ничего не сделали.

Адам кашляет: «Допустим».

Столб снова возникает, ближе.

Здесь нечего допускать.

Дым заволакивает всё.

Затем Адам говорит это. Адам говорит: «Они заставили вас смотреть».

Я ничего не вижу, но просто продолжаю вести машину.

«В ночь, когда у моей жены рождался первый ребенок, – говорит Адам, и слезы оставляют светлые полоски на его черном лице, – старейшины взяли тендеров и бидди со всего округа и заставили их смотреть. Моя жена кричала именно так, как они ей говорили. Она кричала, и старейшины орали проповеди о том, что плата за секс – это смерть. Она кричала, и они сделали рождение ребенка настолько болезненным, насколько могли. Она кричала, и ребенок умер. Наш ребенок. Она кричала, а затем она умерла».

Первые две жертвы Отправки.

В ту же ночь Адам ушел из Правоверческого церковного округа и сделал телефонный звонок.

«Старейшины заставляли вас смотреть, как рождается каждый из детей в округе,» – говорит Адам.

Мы едем со скоростью всего лишь тридцать или пятьдесят километров в час, но где-то в дыму перед нами затерялся гигантский бетонный столб церковного мемориала.

Я не могу ничего сказать, и я просто продолжаю дышать.

«Поэтому конечно же ты никогда не занимался сексом. Ты никогда не хотел секса, потому что каждый раз, когда у нашей матери появлялся новый ребенок, – говорит Адам, – они заставляли тебя сидеть там и смотреть. Потому что секс для тебя – это всего лишь боль и грех и твоя мать, растянутая там и кричащая».

А затем он сказал это.

Дым настолько плотный, что я не могу видеть даже Адама.

Он говорит: «И теперь секс должен казаться тебе исключительно пыткой».

Он просто выплевывает эти слова.

Запах Истины.

И в этот момент дым рассеивается.

И мы врезаемся прямо в бетонную стену.

8

Вначале нет ничего, кроме пыли. Отличный белый порошок талька заполнил машину, перемешавшись с дымом.

Пыль и дым циркулируют в воздухе.

Единственный звук – это звук чего-то капающего из мотора машины – масла, антифриза, бензина.

До тех пор, пока Адам не начинает кричать.

Пыль вырвалась из воздушных подушек, защитивших нас в момент столкновения. Воздушные подушки прорвались, спустились и теперь лежат пустые на приборной панели, и как только пыль оседает, Адам начинает кричать и закрывает лицо руками. Кровь течет между его пальцев, черная на фоне белого талька, покрывающего всё. Одной рукой он закрывает лицо, а другой дергает ручку пассажирской двери, и ковыляет по пустоши.

Затем он исчезает в дыму, окружающем нас, переступает через обнаженные тела, слои людей, заснятых в момент прелюбодеяния навеки, и я кричу ему в след.

Я кричу его имя.

В какой он стороне, я не могу сказать.

Я кричу его имя.

Куда бы я ни наступил, журналы предлагают Возбужденных Девочек Вашей Мечты.

Любительниц Больших Членов.

Губы, Груди и Гигантские Клиторы.

Рыдание доносится со всех сторон.

Я кричу: Адам Брэнсон.

Но всё, что я вижу, это Мужские Анальные Приключения.

И Девочки, Которые Любят Девочек.

И Бисексуальные Любовные Пары.

А позади меня наша разбитая машина взрывается.

Бетонный столб, серый и возвышающийся над нами, весь в огне с одной стороны, и в свете этого костра я вижу Адама, стоящего на коленях в нескольких ярдах от меня, его руки закрывают лицо, он качается вперед и назад и рыдает.

Кровь бежит вниз по его рукам, по его лицу, по запыленной белой передней части, и когда я пытаюсь оторвать его руки от лица, он кричит: «Не надо!»

Адам кричит: «Это мое наказание!»

Его крики переходят в смех, и Адам отнимает руки, чтобы показать мне.

Маленькие пластиковые ноги статуэтки Тендера Брэнсона торчат из кровавого месива на том месте, где должен был быть его левый глаз.

Адам полу-смеется, полу-плачет: «Это мое наказание!»

Остаток статуэтки ушел вглубь, я не знаю, насколько глубоко.

Штука в том, говорю я, чтобы не паниковать.

Чтобы решить эту проблему, нам нужен врач.

Черный дым от нашей сгоревшей машины обволакивает нас. Без машины, двадцать тысяч акров вокруг нас пустые и бескрайние.

Адам заваливается на бок, затем переворачивается на спину, глядя в небо, один глаз ослеплен статуэткой, а другой глаз кровоточит. Адам говорит: «Ты не можешь оставить меня здесь».

Я говорю: Я не собираюсь никуда уходить.

Адам говорит: «Ты не можешь позволить им арестовать меня за массовое убийство».

Я говорю: Я не тот, кто отправлял людей в Рай.

Дыша тяжело и быстро, Адам говорит: «Ты должен отправить меня».

Я пойду за помощью.

«Ты должен отправить меня!»

Я найду ему врача, говорю я. Я найду ему хорошего адвоката. Мы сошлемся на его безумие. Его обучали в церкви столько же, сколько и меня. Он делал лишь то, что он был обучен делать всю свою жизнь.

«Ты знаешь, – говорит Адам и сглатывает, – ты знаешь, что делают с людьми в тюрьме? Ты знаешь, что там происходит. Ты не позволишь этому случиться со мной».

В журнале рядом написано: Тайный Удар Банды.

Я не собираюсь отправлять его в Рай.

«Тогда уничтожь то, как я выгляжу, – говорит Адам. – Сделай меня таким безобразным, чтобы никто никогда не захотел меня».

В журнале написано: Анальная Фиксация.

И я спрашиваю: Как?

«Найди камень, – говорит Адам. – Под всем этим мусором найди что-нибудь тяжелое. Камень. Копай».

По-прежнему лежа на спине, обеими своими руками Адам тянет за ноги статуэтки, его дыхание задерживается, когда он крутит и тянет.

Обеими своими руками я копаю. Сквозь людей, сошедшихся промежностью к промежности, лицом к лицу, промежностью к лицу, промежностью к жопе, жопой к лицу, я докапываюсь до дна.

Я выкопал яму, такую же широкую, как могила, и дотронулся до почвы, до земли Правоверческого храма, освященной земле, и поднял камень размером с мой кулак.

В одной руке Адам держит статуэтку, обагренную кровью, теперь более дьявольскую, чем когда-либо.

Другой рукой Адам хватает открытый журнал на земле рядом с собой и подносит к своему обезображенному лицу. В журнале снимок совокупляющихся мужчины и женщины, и из-под него Адам говорит: «Когда найдешь камень. Ударь меня им по лицу, когда я скажу тебе».

Я не могу.

«Я не позволю тебе убить себя,» – говорит Адам.

Я не верю ему.

«Ты дашь мне лучшую жизнь. Это в твоей власти, – говорит Адам из-под журнала. – Если ты хочешь спасти мою жизнь, сначала сделай для меня это».

Адам говорит: «Если ты не сделаешь, в ту минуту, когда ты пойдешь за помощью, я уползу далеко и спрячусь, и умру прямо здесь».

Я поднимаю камень в своей руке.

Я спрашиваю: он скажет мне, когда остановиться?

«Я скажу тебе, когда будет достаточно».

Он обещает?

«Я обещаю».

Я поднимаю камень так, что его тень падает на людей, занимающихся сексом на лице Адама.

Я наношу им удар.

Камень уходит глубоко.

«Снова! – говорит Адам. – Сильнее».

И я бью камнем.

Камень уходит еще глубже.

«Снова!»


И я бью.

«Снова!»


И я бью камнем.

Кровь проступает через страницы, перекрашивая трахающуюся пару в красный, а затем в фиолетовый.

«Снова!» – говорит Адам, его речь искажается, его рот и нос больше никогда не будут той же формы.

И я бью камнем по рукам пары и их ногам и лицам.

«Снова».

И я наношу удары до тех пор, пока камень не становится липко-красным от крови, до тех пор, пока журнал не проваливается внутрь. До тех пор, пока мои руки не становятся липко-красными.

Затем я останавливаюсь.

Я спрашиваю: Адам?

Я хочу поднять журнал, но он рвется. Он сильно намок.

Рука Адама, держащая статуэтку, слабеет, и окровавленная статуэтка катится в могилу, которую я выкопал, чтобы найти что-нибудь твердое.

Я спрашиваю: Адам?

Ветер разносит дым над нами двоими.

Массивная тень ползет в нашу сторону от основания столба. Одну минуту она всего лишь касается Адама. В следующую минуту тень накрывает его.

Дамы и господа, здесь, на борту Рейса 2039, наш третий двигатель только что сгорел. У нас остался всего один двигатель до начала нашего падения.



7

Холодная тень Правоверческого церковного монумента падает на меня всё утро, пока я хороню Адама Брэнсона. Под слоями непристойности, под Голодными Задницами, под Изнасилованиями Трансвеститов, я копаю руками грязь храмового двора. Большие камни с вырезанными на них ивами и черепами, захоронены вокруг меня. Эпитафии на них примерно такие, как вы можете себе представить.

Ушел, Но Не Забыт.

Пусть они живут в Раю, несмотря на их ошибки.

Любимый Отец.

Дорогая Мать.

Запутавшаяся Семья.

С каким бы Богом они ни встретились, пусть он дарует им прощение и мир.

Неудачливая Соц.работница.

Отвратительный Агент.

Заблуждавшийся Брат.

Может, это инъекция Ботокса, токсина ботулизма, или взаимодействие наркотиков, или недостаток сна, или долгосрочные эффекты Синдрома Исчезновения Внимания, но я ничего не чувствую. Во рту вкус горечи. Я нажимаю на лимфатические узлы на своей шее, но чувствую только презрение.

Может, после того, как все вокруг меня умерли, у меня только что возникло умение терять людей. Природный талант. Благословение.

Так же, как бесплодие Фертилити – отличное качество для ее работы суррогатной матерью, возможно, у меня возникла полезная бесчувственность.

Так же, как ты смотрел бы на свою отрезанную ногу и в поначалу ничего не чувствовал, может, это всего лишь шок.

Но я, надеюсь, что нет.

Я не хочу, чтобы это прошло.

Я молюсь о том, чтобы больше никогда ничего не чувствовать.

Потому что если это пройдет, я буду очень сильно страдать. Это будет страдание на весь отстаток жизни.

Тебе не расскажут этого ни в одной школе магии, но чтобы не дать собакам копать в том месте, где ты что-то похоронил, побрызгай могилу аммиаком. Чтобы не пустить муравьев, побрызгай бурОй.

Против тараканов используй квасцы.

Мятное масло отпугнет крыс.

Чтобы удалить следы крови из-под своих ногтей, опусти кончики пальцев в половину лимона и пошевели ими. Затем вымой их теплой водой.

Врезавшийся автомобиль сгорел, остались лишь тлеющие сиденья. Только эта лента черного дыма дрожит над долиной. Когда я собирался поднять тело Адама, пистолет выпал из кармана его пиджака. Единственный звук издают несколько мух, жужжащих вокруг камня, всё ещё хранящего кровавый отпечаток моей руки.

То, что осталось от лица Адама, по-прежнему обернуто липким красным журналом, и как только я опускаю сначала его ноги, затем плечи в яму, которую я выкопал, желтое такси показывается на горизонте и гудит мне.

Размеры ямы позволяют положить туда Адама согнутым и на боку, и, стоя на коленях на краю, я начинаю засыпать ее грязью.

Когда чистая грязь заканчивается, я сыплю туда устаревшую парнографию, непристойные книги со сломанными переплетами, Трэйси Лордз и Джон Холмс, Кэйла Кливадж и Дик Рамбоун, вибраторы с севшими батарейками, игральные карты с загнутыми уголками, презервативы с истекшим сроком годности, ломкие и хрупкие, но никогда не бывшие в употреблении.

Мне знакомо это чувство.

Ребристые презервативы для экстрачувствительности.

Меньше всего мне нужна чувствительность.

Здесь есть презервативы, смазанные местным анестетиком для продолжительного акта. Какой парадокс. Ты ничего не чувствуешь, но можешь трахаться часами.

Кажется, что смысл совсем теряется.

Я хочу, чтобы вся моя жизнь была смазана местным анестетиком.

Желтое такси прыгает по колдобинам, приближаясь. Один человек за рулем. Один человек на заднем сидении.

Кто это, я не знаю, но могу себе представить.

Я поднимаю пистолет и пытаюсь засунуть его в карман моего пиджака. Дуло рвет край кармана, но затем вся вещь исчезает внутри. Есть ли внутри пули, я не знаю.

Такси останавливается, чтобы посигналить издалека.

Фертилити выходит и машет рукой. Она наклоняется к водительскому окну и бриз доносит мне ее слова: «Пожалуйста, подождите. Это займет всего минуту».

Затем она идет ко мне с руками, разведенными в стороны, чтобы сохранять баланс, и она смотрит вниз, делая каждый шаг по скользким глянцевым слоям использованных журналов. Оргии Мальчиков. Жаждущие Отсоса.

«Мне кажется, что тебе сейчас нужно общение,» – кричит она мне.

Я оглядываюсь вокруг в поисках ткани или нижнего белья без планок, чтобы стереть кровь с рук.

Глядя вверх, Фертилити говорит: «Круто. Тень Правоверческого монумента смерти падает на могилу Адама – это так символично».

Три часа, которые я хоронил Адама, это самый большой отрезок времени, когда я был без работы. Теперь Фертилити Холлис пришла, чтобы говорить мне, что делать. Моя новая работа – слушаться ее.

Фертилити поворачивается, пристально смотрит на горизонт и говорит: «Здесь настоящая Долина Теней Смерти». Она говорит: «Ты действительно нашел правильное место, чтобы разбить череп своего брата. Это так похоже на Каина и Авеля, невероятно».

Я убил своего брата.

Я убил ее брата.

Адам Брэнсон.

Тревор Холлис.

Мне нельзя доверять чьего-нибудь брата, если у меня есть телефон или камень.

Фертилити запускает руку в сумку, висящую на плече, и говорит: «Хочешь лакричных конфет Красные Веревки?»

Я показываю свои руки, покрытые запекшейся кровью.

Она говорит: «Думаю, что нет».

Она смотрит назад через плечо на простаивающее такси и машет рукой. Рука идет в сторону водительского окна, а затем назад.

Мне она говорит: «Давай я кое-что разъясню. Адам и Тревор в значительной степени сами убили себя».

Она говорит мне, что Тревор убил себя, потому что в его жизни не осталось сюрпризов, не осталось приключений. Он был неизлечимо болен. Он подыхал от скуки. Для него осталась всего одна тайна – смерть.

Адам хотел умереть, потому что он знал, что при его воспитании он никогда не станет никем, кроме Правоверца. Адам поубивал уцелевших Правоверцев, потому что он знал, что старая культура рабов не может основать новую культуру свободных людей. Как Моисей водивший племена Израиля по пустыне в течение целого поколения, Адам хотел, чтобы выжил я, но не мое рабское сознание.

Фертилити говорит: «Ты не убивал моего брата».

Фертилити говорит: «И ты не убивал своего брата тоже. То, что ты сделал, было больше похоже на помощь при самоубийстве».

Из своей заплечной сумки она достает цветы, настоящие цветы, маленький букетик свежих роз и гвоздик. Красные розы и белые гвоздики собраны вместе. «Погляди,» – говорит она и приседает, чтобы положить их на журналы, где Адам похоронен.

«Вот еще один большой символ, – говорит она, сидя на корточках и глядя вверх на меня. – Это цветы сгниют через пару часов. Птицы наложат на них. Этот дым сделает их вонючими, а завтра бульдозер, вероятно, проедет по ним, но сейчас они такие красивые».

У нее такой глубокомысленный и привлекательный характер.

«Да, – говорит она. – Я знаю».

Фертилити встает на ноги, хватает меня за чистую часть руки, часть без корки запекшейся крови, и начинает тащить меня к машине.

«Мы будем утомлены и бессердечны позже, когда это не будет стоить мне так много денег,» – говорит она.

На пути назад к такси, она говорит, что вся страна шумит насчет того, как я разрушил Супер Кубок. Мы нигде не сможем сесть на самолет или на автобус. Газеты называют меня Антихристом. Правоверческим массовым убийцей. Доходы торговой компании Тендера Брэнсона невероятно возросли, но по неправильным причинам. Все главные мировые религии, Католики и Иудеи и Баптисты и все остальные, говорят: Мы вас предупреждали.

Перед тем, как мы сели в такси, я спрятал свои окровавленные руки в карманы. Пистолет приклеивается к моему пальцу для спускового крючка.

Фертилити открывает заднюю дверь такси и запускает меня внутрь. Она обходит вокруг и садится с другой стороны.

Она улыбается водителю через зеркало заднего вида и говорит: «Назад в Большой Остров, я полагаю».

Таксометр говорит: семьсот восемьдесят долларов.

Водитель смотрит на меня в зеркало и говорит: «Твоя мама выкинула твой любимый журнал для онанистов?» Он говорит: «Сюда все попадает навеки. Если ты потерял что-то, то ты никак не сможешь найти это здесь».

Фертилити шепчет: «Не дай ему узнать тебя».

Водитель – хронический алкоголик, шепчет она. Она собирается расплатиться кредитной карточкой, потому что он погибнет через два дня в аварии. У него никогда не будет шанса предъявить счет.

По мере того, как приближается полдень, тень бетонного столба становится меньше с каждой минутой.

Я спрашиваю: Как там моя рыбка?

«О, черт, – говорит она. – Твоя рыбка».

Такси прыгает и катится назад во внешний мир.

Теперь ничего не должно причинить мне боль, но я не хочу услышать это.

«Твоя рыбка, мне очень жаль, – говорит Фертилити. – Она просто умерла».

Рыбка номер шестьсот сорок один.

Я спрашиваю: Она испытывала боль?

Фертилити говорит: «Я так не думаю».

Я спрашиваю: Ты забыла покормить ее?

«Нет».

Я спрашиваю: Тогда что случилось?



Фертилити говорит: «Я не знаю. Однажды я нашла ее мертвой».

Здесь нет причины.

Это ничего не значит.

Это не было никаким большим политическим жестом.

Она просто умерла.

Это был просто чертова долбаная рыбка, но это всё, что у меня было.

Любимая рыбка.

И после всего, что произошло, должно было быть так легко услышать это.

Дорогая рыбка.

Но, сидя здесь, на заднем сидении такси, с пистолетом в руке, с руками в карманах, я начинаю плакать.



6

В Большом Острове у нас был маленький сын, искалеченный волчанкой, и мы смогли остановиться на пару дней в местном Доме Рональда МакДональда.

После этого мы поймали попутку с половиной Особняка Парквуд, направлявшуюся на запад. Там не было ничего, кроме спален, и мы спали по отдельности, между нами были две свободных спальни.

В Денвере у нас была маленькая девочка с полио, поэтому мы смогли остановиться в другом Доме Рональда МакДональда и поесть и не чувствовать, как мир пролетает под нами, пока мы спим ночью. В Доме Рональда МакДональда нам пришлось арендовать комнату, но в ней было две кровати.

При выезде из Денвера мы поймали Поместье от фирмы Топсель Эстейт, направлявшееся в Чейэнн. Мы всего лишь плыли по течению. Это не стоило нам никаких денег.

Мы поймали половину Городского Дома Саттон Плэйс, направлявшегося неизвестно куда, и мы сошли в Биллингсе, Монтана.

Мы начали играть в домовую рулетку.

Мы не ходили по столовым на остановках грузовиков и не спрашивали, какой дом едет куда. Фертилити и я, мы просто прорезали себе вход и запечатывали его изнутри.

Мы ехали три дня и три ночи запечатанными в половине Домика Фламинго и проснулись лишь тогда, когда его начали устанавливать на новый фундамент в Гамильтоне, Монтана. Мы вышли через заднюю дверь, такие же счастливые, как семья, которая купила этот дом и входила через переднюю дверь.

Всё, что у нас было, это большая хозяйственная сумка Фертилити и пистолет Адама.

Мы затерялись в пустыне.

На выезде из Миссулы, Монтана, мы поймали треть Поместья Крафтсманов, едущую на запад по 90-му межрегиональному.

Мимо пролетел знак, сообщающий: Спокэйн, 480 км.

После Спокэйна был знак, сообщающий: Сиэттл, 320 км.

В Сиэттле у нас был маленький мальчик с дыркой в сердце.

В Такоме у нас была маленькая девочка, не чувствовавшая своих рук и ног.

Мы сказали людям, что доктора не знают, в чем тут дело.

Люди говорили нам ждать чуда.

Люди с их настоящими мертвыми или умирающими от рака детьми говорили нам, что Бог хороший и добрый.

Мы жили вместе, как будто мы женаты, но почти никогда не разговаривали друг с другом.

Направляясь на юг по 5-му Межрегиональному через Портланд, Орегон, мы ехали в половине Поместья Голливудские Холмы.

Не успев подготовиться к этому, мы вернулись домой, назад в город, где мы встретились. Мы стояли на тротуаре, а наш последний дом уезжал, и мы позволили ему уехать.

Я до сих пор не сказал Фертилити, что последним желанием Адама было, чтобы мы занялись с ней сексом.

Как будто она этого не знает.

Она знает. Все те ночи, когда я был в отключке, Адам разговаривал с Фертилити именно об этом. Она и я должны заняться сексом. Чтобы освободить меня и дать мне силу. Чтобы доказать Фертилити, что секс может быть чем-то большим, чем просто попыткой здорового консультанта по маркетингу средних лет поместить внутрь нее свою ДНК.

Но сейчас здесь нет места, где жил бы кто-нибудь из нас, теперь уже нет. Ее квартира и моя квартира были сданы другим людям. Фертилити знает это.

«У меня есть место, где мы можем остановиться на эту ночь, – говорит она, – но сначала я должна позвонить».

В таксофонной будке одно из моих объявлений столетней давности.

Дай Себе, Своей Жизни, Еще Один Шанс. Позвони, И Мы Поможем. Далее – мой старый номер телефона.

Я звоню, и записанный голос сообщает мне, что мой номер отключен.

В ответ на это я говорю: Не шутите так.

Фертилити звонит туда, куда, как она думает, мы можем завалиться. Она говорит в телефонную трубку: «Меня зовут Фертилити Холлис, мне дал ваш адрес Доктор Вебстер Амброуз».

Это ее дьявольская работа.

Это закрытый этап моей жизни, связанный с агентом. Для Фертилити быть всезнайкой кажется очень простым делом. Никогда не происходит ничего нового.

«Да, у меня есть адрес, – говорит она. – Я извиняюсь за короткое сообщение, но это первый раз, когда я делаю подобное. Нет, – говорит она, – это не облагается налогами. Нет, – говорит она, – это на всю ночь, но оплата раздельная за каждую попытку. Нет, – говорит она, – при наличной оплате скидок не бывает».

Она говорит: «Мы можем обговорить детали при встрече».

Она говорит в телефонную трубку: «Нет, чаевые не обязательны».

Она щелкает пальцами и произносит губами слово «ручка». Затем на моем объявлении о кризисной горячей линии она пишет адрес, повторяя номер дома и название улицы в трубку.

«Отлично, – говорит она. – Значит, в семь часов. До свидания».

В небе над головой то же самое солнце смотрит, как мы делаем те же самые ошибки снова и снова. В таком же синем небе, каким оно было до того, как мы через всё это прошли. Ничего нового. Никаких сюрпризов.

Место, куда она ведет меня, это дом, в котором я убирался. Пара, которой она будет помогать размножаться сегодня ночью, это мои спикерфоновые работодатели.

5

Путь к кровати Фертилити пролегает мимо полосатых окон и облупившейся краски. Заплесневелых плиток и пятен ржавчины. На пути повсюду засоренные водостоки и протертые ковры. Провисшие занавески и порванная обивка. Полный набор.

Это после того, как мужчина и женщина, на которых я работал, уединились наверху с Фертилити, чтобы делать Бог знает что.

Это после того, как я пролез через подвальное окно, о котором Фертилити знала, что оно будет не заперто. Это после того, как я спрятался среди искусственных цветов на заднем дворе, все они украдены с могил, и после того, как Фертилити позвонила в дверь точно в семь.

Грязь покрывает всё на кухне. Раковина наполнена фарфором со следами микроволновки. Внутри микроволновки корки от пищи с истекшим сроком годности.

Вскормленный и обученный и проданный маленький раб, каковым я являюсь, сразу принимается за уборку. Просто спроси меня, как удалить запекшееся дерьмо из микроволновки.

Нет, правда, давай.

Спроси меня.

Секрет в том, чтобы поставить в микроволновку чашку с водой и дать ей покипеть несколько минут. Это размягчит дерьмо, и ты сможешь стереть его.

Спроси меня, как удалить пятна крови с рук.

Штука в том, чтобы забыть, как быстро подобные вещи происходят. Самоубийства. Несчастные случаи. Преступления в состоянии аффекта.

Фертилити наверху делает свою работу.

Просто сконцентрируйся на пятне до тех пор, пока твоя память полностью не сотрется. Практика приводит к совершенству. Если это можно так назвать.

Не обращай внимания на ощущение, что единственный твой настоящий талант – это сокрытие правды. У тебя есть Богом данная ловкость на совершение ужасного греха. Ты имеешь естественное право не соглашаться. Счастливый дар.

Если это можно так назвать.

Весь вечер я чищу, но все еще чувствую грязь.

Фертилити сказала мне, что процедура закончится до полуночи. Они оставят ее в зеленой спальне с ногами, поднятыми при помощи подушек. После того, как пара заснет в своей комнате, мне можно будет безопасно прокрасться наверх.

Часы микроволновки показывают одиннадцать тридцать.

Я сделал всё, что мог, и путь к кровати Фертилити пролегает мимо поникших домашних растений и заляпанных дверных ручек, мушиных пятнышек и отпечатков пальцев, испачканных типографской краской. Круглых следов бутылок и сигаретных прожогов, испортивших всю мебель. Паутины в каждом углу.

В зеленой спальне темно, и Фертилити говорит из тени: «Разве мы не должны сегодня заняться сексом?»

Я говорю: Полагаю, что да.

Она говорит: «Я надеюсь, ты не возражаешь против нескольких грязных минут».

Нет. Я имею в виду, что это то, чего хотел Адам.

Она говорит: «У тебя есть резинка?»

Я говорю, что думал, что она бесплодна.

«Конечно, я стерильна, – говорит она, – но у меня был незащищенный секс с миллионом парней. У меня может быть какая-нибудь ужасная смертельная болезнь».

Я говорю, что это было бы проблемой только если я хотел бы прожить намного дольше.

Фертилити говорит: «То же самое я думаю о своем огромном долге по кредитной карточке».

И мы занялись сексом.

Если это можно так назвать.

После ожидания длиною в жизнь, я вошел в нее всего на пол-дюйма, и это всё.

«Что ж, – говорит Фертилити, отталкивая меня, – я надеюсь, что это действительно придало тебе сил».

Она не дала мне вторую попытку заняться любовью.

Если это можно так назвать.

Долгое время после того, как она заснула, я смотрел на нее и думал, какие сны она видит, есть ли в этих снах какое-нибудь новое ужасное убийство или самоубийство или катастрофа. Видит ли она сны обо мне.

4

На следующее утро Фертилити шепчется с кем-то по телефону. Я просыпаюсь, а она уже встала и оделась и спрашивает: «У вас есть рейс на Сидней в восемь часов утра?»

Она говорит: «В один конец, пожалуйста. Место у окна, если у вас есть. Вы принимаете Визу?»

В тот момент, когда она замечает, что я смотрю на нее, она уже повесила трубку и надевала туфли. Она начинала класть свой ежедневник в большую хозяйственную сумку, но положила его назад на журнальный столик.

Я спрашиваю, куда это она собралась.

«В Сидней».

Но почему?

«Просто так».

Я говорю: Скажи мне.

Сейчас она понесла большую хозяйственную сумку к двери спальни. «Потому что я получила свой сюрприз, – говорит она. – Я получила чертов сюрприз, который хотела, и, черт побери, я не хочу его. Я не хочу это!»

Что?

«Я беременна».



Но откуда она знает?

«Я знаю всё! – кричит она мне. – Точнее, я знала всё. Я не знала об этом. Я не знала, что мне предстоит принести ребенка в этот жалкий, скучный, ужасный мир. Ребенка, который унаследует мой дар предвидеть будущее и проведет жизнь в невыносимой скуке. Ребенка, который никогда не будет удивляться. Я не смогла предвидеть это».

Ну и что теперь?

«Теперь я отправляюсь в Сидней, Австралия».

Но почему?

«Моя мать убила себя. Мой брат убил себя. Дальше продолжи сам».

Но почему Австралия?

Сейчас она вышла из спальни и машет большой хозяйственной сумкой в сторону лестницы. Я бы пошел за ней, но я голый.

«Думай об этом, – кричит она мне в ответ, – как о радикальном способе совершения аборта».

Мужчина выходит из хозяйской спальни в коридор, одетый в синий костюм, который я гладил тысячу раз. Голосом, который я слышал во время тысячи звонков спикерфона, он спрашивает меня: «Вы Доктор Амброуз?»

К этому моменту я уже впрыгнул в свою одежду. Фертилити на первом этаже возле входной двери. Через окно спальни я вижу, как она идет по газону к такси.

Возвращаюсь в коридор, где женщина, одетая в шелковую блузу, которую я стирал вручную тысячу раз, подходит к мужчине в синем костюме. Они застывают в дверях хозяйской спальни. Женщина, на которую я работал, кричит: «Это он! Помнишь? Он работал на нас! Это Антихрист!»

Я сую ежедневник Фертилити под мышку и удираю с ним. Продолжаю бежать, через входную дверь, по улице к автобусной остановке, мне требуется еще одна минута, чтобы найти сегодняшний день в тетрадке, и вот он ответ.

В 1:25 сегодня днем Рейс 2039, беспосадочный рейс отсюда в Сидней, будет захвачен маньяком и разобьется где-то на австралийской равнине.

Дамы и господа, как последний человек на борту Рейса 2039, здесь, над огромной австралийской равниной, я должен вас проинформировать о том, что наш последний двигатель только что сгорел. Пожалуйста, пристегните свои ремни, и мы начнем наше финальное падение в забытьё.

3

Аэропорт полон агентами ФБР, ищущими Тендера Брэнсона, Массового Убийцу. Тендера Брэнсона, Лжепророка. Тендера Брэнсона, Уничтожителя Супер Кубка. Тендера Брэнсона, который бросил свою прекрасную невесту у алтаря.

Тендера Брэнсона, Антихриста.

Я пересекаюсь с Фертилити у стойки продажи авиабилетов.

Она говорит: «Один, пожалуйста. Я бронировала».

Черную краску мы использовали недели назад, и показываются светлые корни моих волос. Жирная дорожная пища снова сделала меня толстым. Это причина того, что охранник-правша посмотрел на меня и дотронулся до пистолета.

Карман моего пиджака пуст, когда я проверяю его. Пистолет Адама исчез.

«Если ты ищешь пистолет своего брата, то он у меня, – говорит Фертилити, наклонив ко мне голову. – Этот самолет будет захвачен, даже если мне придется сделать это самой».

Нет пуль, говорю я. Она это знает.

«Нет, они есть, – говорит она. – Я лгала тебе, чтобы ты не беспокоился».

Значит, Адам мог застрелить меня в любой момент.

Из своей большой хозяйственной сумки Фертилити достает блестящую погребальную урну. Билетному агенту Фертилити говорит: «Я возьму с собой в полет прах моего брата. Возникнут ли с этим проблемы?»

Билетный агент говорит: нет, никаких проблем. Охрана не сможет просветить урну рентгеновскими лучами, но они возьмут ее на борт.

Фертилити платит за билеты, и мы идем к выходу. Она отдает мне хозяйственную сумку и говорит: «Я таскала ее последние пол-часа. Сделай что-нибудь полезное».

Охрана так озабочена урной, что не удосуживается посмотреть на меня во второй раз. Это металл, и никто не хочет открывать ее, а тем более совать туда руку.

Здесь и вдоль всего пути охранники, похоже, стоят парами, смотрят на нас и говорят по рациям. Урна бьет по моей ноге через хозяйственную сумку. Фертилити смотрит на билет и на номера выходов, мимо которых мы проходим.

«Здесь, – говорит она и мы идем к выходу. Дай мне мою сумку и исчезни отсюда». Вокруг нас люди строятся в очередь, потому что авиакомпания сделала первое объявление о посадке.

Люди, имеющие билеты с номером ряда от пятидесятого до семьдесят пятого, просим вас занять свои места.

Кто из этих людей сумасшедший террорист-угонщик, я не знаю.

Внизу перед нами на конкорсе пары охранников собрались по-четверо и по-шестеро.

«Дай мне сумку,» – говорит Фертилити. Она хватается за ручки рядом с моей рукой и тянет из всей силы.

То, что она берет Тревора с собой, не имеет никакого смысла.

«Мне нужна моя сумка».

Люди, имеющие билеты с номером ряда от тридцатого до сорок девятого, просим вас занять свои места.

Охранники окружают нас, семеня по конкорсу, встают на нашем пути с расстегнутыми кобурами и держат руки на пистолетах.

И тут до меня доходит. Где находится пистолет Адама.

Он в урне, говорю я и пытаюсь выкрутить сумку из рук Фертилити.

Люди, имеющие билеты с номером ряда от десятого до двадцать девятого, просим вас занять свои места.

Одна ручка хозяйственной сумки отрывается, и урна глухо ударяется о покрытый ковром пол, а Фертилити и я бросаемся за ней.

Фертилити планирует угнать самолет.

«Кто-то ведь должен, – говорит она. – Это судьба».

Урна в руках у нас обоих.

Люди, имеющие билеты с номером ряда с первого по девятый, просим вас занять свои места.

Я говорю: Здесь никто не должен умереть.

Последнее приглашение на посадку на Рейс 2039.

«Этот самолет должен разбиться в Австралии, – говорит Фертилити. – Я никогда не ошибаюсь».

Охранник кричит: «Не с места».

Повторяем, заканчивается посадка на Рейс 2039 в Сидней.

Когда урна раскрылась, охрана уже окружила нас. Останки Тревора Холлиса летят во все стороны. Прах к праху. В глаза каждого. Пыль к пыли. В их легкие. Прах Тревора зависает облаком вокруг нас. Пистолет Адама выпадает на пол.

Раньше Фертилити, раньше службы безопасности, до того, как самолет отъедет от рукава, я хватаю пистолет. Окей, окей, окей, окей, мы сделаем так, как хочет она, говорю я, приставив пистолет к ее голове.

Я веду нас назад к выходу.

Я кричу: Никому не двигаться.

Я останавливаюсь, чтобы дать билетному агенту оторвать ее билет, затем я киваю на открытую урну и на останки Тревора по всему ковру.

Пусть кто-нибудь соберет все это назад при помощи совка и отдаст этой женщине здесь, говорю я. Это ее брат.

Вся служба охраны приседает с пистолетами, нацеленными на мой лоб, в то время как билетный агент собирает почти всего Тревора назад в урну и отдает его Фертилити.

«Спасибо, – говорит Фертилити. – Это так трогательно».

Мы садимся в этот самолет, говорю я, и мы взлетаем.

Я веду нас по рукаву, думая о том, кто в этом самолете может оказаться настоящим сумасшедшим угонщиком.

Когда я спрашиваю у Фертилити, она смеется.

Когда я спрашиваю, почему, она говорит: «Это слишком иронично. Ты очень скоро поймешь, кто угонщик».

Я говорю: Скажи мне.

Люди в самолете столпились в задней половине, съежившись и опустив головы. Рыдая. В проходе возле кабины – куча из их бумажников и персональных ноутбуков, мобильных телефонов, диктофонов с микрокассетами, плееров для компакт-дисков, и обручальных колец.

Люди действительно подготовлены.

Как будто они сами до этого додумались.

Как будто это имеет хоть какое-то отношение к деньгам.

Я говорю команде пилотов закрыть входные двери. Как будто я не летал на разных самолетах от стадиона к стадиону. Я говорю: Приготовьте самолет ко взлету.

На самых близких к нам сидениях толстый пакистано-выглядящий бизнесс-костюмный парень. Пара белых студенчески-выглядящих парней. Китайско-выглядящий парень.

Я спрашиваю у Фертилити: Который из них? Кто настоящий угонщик?

Она становится на колени рядом с грудой подношений и просматривает ее, прикарманивая хорошие женские часы и жемчужное ожерелье. «Вычисли это сам, Шерлок,» – говорит она.

Она говорит: «Я здесь всего лишь невинная жертва». И она надевает бриллиантовый теннисный браслет на свое запястье.

Я кричу: Люди, пожалуйста, сохраняйте спокойствие, но вы должны узнать о том, что опасный террорист-убийца находится на борту и собирается разбить самолет.

Кто-то вскрикивает.

Я говорю: Заткнитесь. Пожалуйста.

Я говорю всем: Пока я не выясню, кто этот террорист, всем оставаться на своих местах.

Фертилити берет бриллиантовый солитер из подношений и надевает его себе на палец.

Я говорю: Один из вас угонщик. Я не знаю, кто именно, но кто-то планирует разбить этот самолет.

Фертилити просто продолжает хихикать.

У меня ужасное чувство, что я прозевал какую-то огромную шутку.

Я говорю: Прошу всех расслабиться.

Я говорю стюарду, чтобы он пошел вперед и поговорил с командиром экипажа. Я не хочу никому причинить боль, но мне действительно нужно выбраться из этой страны. Нам надо взлететь, а затем приземлиться в каком-нибудь безопасном месте, где-нибудь между этим местом и Австралией. Затем все будут высажены.

Фертилити, смеющейся рядом со мной, я говорю, что и ее высадят.

Мы должны завершить это путешествие, говорю я, но только я и один пилот. Как только мы взлетим во второй раз, говорю я, я позволю пилоту выпрыгнуть с парашютом.

Я спрашиваю: Вам ясно?

И стюард под дулом пистолета, направленным ему в лицо, говорит: Да.

Самолет разобьется в Австралии, говорю я, и ни один человек не погибнет.

И до меня начинает доходить.

Может, здесь нет другого, настоящего угонщика.

Может, это я угонщик.

Вокруг нас люди начинают шептаться. Они узнали меня. Я массовый убийца с телевидения. Я Антихрист.

Я угонщик.

И я начинаю смеяться.

Я спрашиваю Фертилити: Ты все это подстроила, не так ли?"

И, продолжая смеяться, она говорит: «Отчасти».

И, продолжая смеяться, я спрашиваю, действительно ли она беременна.

И, продолжая смеяться, она говорит: «Боюсь, что это так, но, ради всего святого, я не предвидела этого. Это до сих пор стопроцентное чудо».

Двери самолета захлопываются, и самолет начинает ползти в сторону от терминала.

«Вот, – говорит она. – Всю жизнь ты нуждался в том, чтобы другие люди говорили тебе, что делать: твоя семья, твоя церковь, твои боссы, твоя соц.работница, агент, твой брат…»

Она говорит: «Ну а в этой ситуации никто не сможет тебе помочь».

Она говорит: «Всё, что я знаю, это что ты придумаешь, как выбраться из этого бардака. Ты найдешь, как оставить свою полностью провальную историю жизни позади. Ты будешь мертв для всего мира».

Реактивные двигатели начинают выть, а Фертилити дает мне мужское золотое обручальное кольцо.

«И после того, как ты расскажешь свою историю жизни и уйдешь из нее, – говорит Фертилити, – после этого мы сможем начать новую жизнь вместе и жить долго и счастливо».

2

Где-то на пути к Порту Вила на Новых Гебридах я в последний раз подавал обед, так, как всегда мечтал.

Каждый, кого я застану намазывающим хлеб маслом до того, как я дам команду, клянусь, я застрелю его.

Каждый, кто выпьет свой напиток, не проглотив еду, также будет застрелен.

Каждый, кто будет черпать ложкой по направлению к себе, будет застрелен.

Каждый, кто будет пойман без салфетки на коленях –

Каждый, кто будет двигать еду пальцами –

Каждый, кто начнет есть, прежде чем все будут обслужены –

Каждый, кто будет дуть на пищу, чтобы остудить ее –

Каждый, кто будет говорить с набитым ртом –

Каждый, кто будет пить белое вино, держа бокал за основание, или кто будет пить красное вино, держа бокал за ножку –

Каждый из вас получит пулю в голову.

Мы на высоте 9100 метров над землей, летим со скоростью 730 километров в час. Мы в самом совершенном транспортном средстве, созданном человеком, и мы съедим этот обед как цивилизованные люди.

1

Итак, вот моя исповедь.

Проверка, проверка, раз, два, три.

Если бы я только мог понять, как отсюда выбраться. По словам Фертилити, я мог бы выбраться, находясь в воздухе. Я мог бы избежать аварии. Я мог бы перестать быть Тендером Брэнсоном. Я мог бы избежать встречи с полицией. Я мог бы, таким образом, избавиться от своего прошлого, от моей запутанной, нестерпимой, жалкой, беспорядочной истории жизни.

Фертилити сказала, что весь трюк в том, чтобы рассказать людям, как я подошел к этой точке, и я пойму, как отсюда выбраться.

Если бы я мог просто уйти и оставить старую историю моей жизни позади.

Если я выживу, сказала она, мы могли бы заняться более хорошим сексом.

Мы могли бы сотворить нашу новую жизнь вместе.

Мы могли бы брать уроки танцев.

Она сказала, чтобы я закончил рассказ именно в тот момент, когда самолет врежется в землю. Тогда весь мир будет думать, что я мертв. Она сказала начать с конца.

Проверка, проверка. Раз, два, три.

Проверка, проверка. Раз, два, три.

Возможно, эта штука работает. Я не знаю. Слышите ли вы меня, я не знаю.

Но если вы слышите меня – слушайте. И если вы прослушаете эту запись, то узнаете историю о том, как все пошло неправильно. Перед вами бортовой самописец рейса 2039. Черный ящик. Его так называют, несмотря на то, что он оранжевый. Внутри – моток проволоки, постоянная запись обо всём, что осталось позади. Вы обнаружили рассказ о том, как все произошло.

Продолжайте слушать.

Вы можете нагреть эту проволоку до белого каления, и она все равно поведает вам ту же самую историю.

Проверка, проверка, раз, два, три.

И если вы слушаете, то наверняка сами уже знаете, что пассажиры были высажены из самолета в Порте Вила, в Республике Вануату, в обмен на пол-дюжины парашютов и много крошечных бутылочек с джином.

И когда мы вернулись в воздух и взяли курс на Австралию, пилот спрыгнул с парашютом к свободе.

Я продолжаю говорить это, и это правда: я не убийца.

Я здесь один, на этой высоте.

Все четыре двигателя сгорели, и начинается контролируемый спуск, крутое пикирование в направлении земли. Это конечная фаза моего спуска, и я приближаюсь к Австралии со скоростью 9,8 метра в секунду, моя конечная скорость.

Проверка, проверка, раз, два, три.

Еще раз повторю: вы слушаете запись бортового самописца Рейса 2039.

И на этой высоте, слушайте, на этой скорости, в пустом самолете, вот мой рассказ. И мой рассказ не разлетится на миллионы кровавых кусочков, и не сгорит вместе с сотнями тонн обломков. Когда самолет разобьется, люди отыщут бортовой самописец. И мой рассказ уцелеет.

И я буду жить вечно.

И если бы я понял, что Фертилити имела в виду, я мог бы спастись, но я не могу. Я глуп.

Проверка, проверка, раз, два, три.

Так что вот моя исповедь.

Вот моя молитва.

Мой рассказ. Мое заклинание.

Слушайте меня. Смотрите на меня. Помните меня.

Любимый Подонок.

Долбаный Мессия.

Несостоявшийся Любовник. Отправился к Богу.

Я пойман здесь, в этом пикировании, в моей жизни, в кабине реактивного самолета, а желтая австралийская равнина быстро приближается.

Есть так много вещей, которые я хочу изменить, но не могу.

Все сделано. Теперь все это лишь история.

Здесь жизнь и смерть Тендера Брэнсона, и я могу просто уйти от всего этого.

А небо синее и чистое во всех направлениях.

Солнце всеобъемлющее, обжигающее, и этот день прекрасен.

Проверка, проверка, раз, два –





Чак паланик: «уцелевший»


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9


База данных защищена авторским правом ©genew.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница
Контрольная работа
Курсовая работа
Лабораторная работа
Методические указания
Рабочая программа
Теоретические основы
Практическая работа
Методические рекомендации
Пояснительная записка
Общая характеристика
Учебное пособие
Общие сведения
История развития
Федеральное государственное
Физическая культура
Теоретическая часть
Теоретические аспекты
Практическое задание
Направление подготовки
Дипломная работа
Техническое обслуживание
государственное бюджетное
Образовательная программа
квалификационная работа
Общие положения
Техническое задание
Выпускная квалификационная
Методическая разработка
Самостоятельная работа
Технологическая карта
Решение задач
Общие требования
учебная программа
Общая часть
Краткая характеристика
Рабочая учебная
История возникновения
История создания
Основная часть
Организация работы
Методическое пособие
Метрология стандартизация
государственное автономное
Государственное регулирование
Название дисциплины
Экономическая теория
Автономная некоммерческая
Рабочая тетрадь
Внеклассное мероприятие
некоммерческая образовательная
Информационная безопасность