Уцелевший



страница7/9
Дата06.06.2019
Размер2.53 Mb.
Название файлаutselevshii.doc
1   2   3   4   5   6   7   8   9
Умри только тогда, когда закончишь всю свою работу

Его лицо – это лицо, которое я вижу в зеркале.

Не размышляя, я громко произношу его имя.

Адам. Адам Брэнсон.

Шутник говорит: «Мы раньше встречались?»

Но я говорю: Нет.

Автобус проезжает пару шагов, увозя нас от него, и он говорит: «Разве мы не росли вместе?»

И я говорю: Нет.

Стоя возле двери автобуса, он кричит: «Разве ты не мой брат?»

И я кричу: Нет.

И он уходит.

Лука, Глава Двадцать Вторая, Стих Тридцать Четвертый:

«… ты трижды отречешься, что не знаешь Меня».

Автобус возвращается в поток машин.

Единственное, что можно сказать о том парне – урод. Отвратительный. Жирный, как бочка. Неудачник. Образец жалкого человека. Жертва. Мой брат, старше меня на три минуты. Правоверец.

Согласно языку тела, если верить учебникам по психологии, Фертилити разозлилась на меня из-за этого смеха. Ее ноги скрещены у коленей и лодыжек. Она смотрит в окно так, как будто ей пофигу, где мы находимся.

Согласно ежедневнику, в этот момент я должен натирать воском пол в столовой. Надо почистить желоба. Надо смыть пятно на подъездной дорожке к дому. Я должен чистить белую спаржу для сегодняшнего обеда.

Я не должен терять чувство времени из-за прекрасной и сердитой Фертилити Холлис, даже если я убил ее брата и даже если она раскрывает свою тайную страсть моему голосу по телефону ночью, но не может выносить меня как живого человека.

Но не важно, что я должен сейчас делать. Что должен делать любой уцелевший. Все говорят, что мы выросли верящими, и мы испорченные, злые и грязные.

Мы едем в центр в автобусе, наполненном горячим и плотным воздухом, смешанным с ярким солнечным светом и выхлопами бензина. Мимо проносятся цветы, выращенные на земле, розы, которые должны иметь запах, красные, желтые, оранжевые, все время раскрытые, но безо всякого эффекта. Шесть рядов машин движутся без остановки, как на конвейере.

Что бы мы ни делали, это будет неправильно, потому что мы все еще живы.

Ощущение такое, что ты бессилен. Ощущение такое, что происходит отправка.

Это не похоже на путешествие. Нас взяли в обработку. Это больше похоже на простое ожидание. Это лишь вопрос времени.

Я не могу ничего сделать правильно, а мой брат пришел, чтобы убить меня.

Здания центра города начинают громоздиться вдоль тротуара. Движение замедляется. Фертилити поднимает руку, чтобы дернуть за шнур, динь, и автобус останавливается, чтобы выпустить нас возле универмага. Искусственные мужчины и женщины выставлены в витринах и демонстрируют одежду. Улыбаются. Смеются. Изображают, что хорошо проводят время. Мне знакомо это чувство.

На мне одеты только брюки и клетчатая рубашка, но они принадлежат человеку, на которого я работаю. Все утро я провел наверху, пробуя разные варианты одежды и спускаясь вниз, чтобы спросить у соц.работницы, пылесосящей абажуры, что она думает.

Над дверями универмага большие часы, и Фертилити смотрит вверх. Она говорит мне: «Поспеши. Мы должны быть там к двум часам».

Она берет мою руку в свою удивительно холодную руку, холодную и сухую даже на жаре, мы толкаем дверь и заходим на первый этаж с кондиционированным воздухом, где товары разложены на прилавках и в стеклянных запертых шкафах.

«Мы должны подняться на пятый этаж,» – говорит Фертилити, ее рука обхватывает меня и тянет. Мы поднимаемся на эскалаторах. Второй этаж, Товары для мужчин. Третий этаж, для детей. Четвертый этаж, для юных леди. Пятый этаж, для женщин.

Какая-то музыкальная запись звучит из отдушин в потолке. Это Ча-Ча. Два медленных шага и три быстрых. Скрещенный шаг и поворот женщины под рукой. Фертилити учила меня.

Это совсем не то, что я ожидал от сегодняшнего дня. Одежда висит на стойках, на вешалках. Продавцы ходят среди людей, одетых действительно хорошо, и спрашивают, могут ли им помочь. Ничего подобного я никогда раньше не видел.

Я спрашиваю, она что, хочет танцевать здесь?

«Подожди минуту, – говорит Фертилити. – Просто подожди».

Сначала мы чувствуем запах дыма.

«Отойдем сюда,» – говорит Фертилити и тянет меня в лес длинных платьев, выставленных на продажу.

Потом происходит вот что: сигнализация начинает звонить, люди спускаются по эскалаторам так же, как по обычным лестницам, потому что эскалаторы остановились. Люди идут вниз по эскалатору, работавшему на подъем, и это выглядит так же предосудительно, как и нарушение закона. Продавщица складывает свои записи в сумку с молнией и смотрит в другой конец этажа, где какие-то люди стоят возле лифтов, смотрят на цифры над дверями и держат большие блестящие сумки с ручками, наполненные покупками.

Сигнализация все еще звонит. Дым достаточно густой, чтобы мы видели, как он клубится возле ламп на потолке.

«Не используйте лифты, – кричит продавщица. – Когда пожар, лифты не работают. Вам придется спуститься по лестнице».

Она мчится к ним через лабиринт одежды на стойках, сумка с молнией зажата в руке, и она ведет это стадо к двери с надписью ВЫХОД.

Остались только Фертилити и я. Лампы вспыхивают и вырубаются.

В темноте, дыме, мы окружены со всех сторон сатином, натыкаемся на резанный бархат, ощущаем холод шелка, гладкость элегантного хлопка, звонит сигнализация, все эти платья, шероховатость шерсти, холод руки Фертилити на моей руке, и она говорит: «Не волнуйся».

Маленькие зеленые таблички светят нам сквозь мрак, говоря ВЫХОД.

Сигнализация звонит.

«Просто оставайся спокоен,» – говорит Фертилити.

Сигнализация звонит.

«Сейчас в любую минуту,» – говорит Фертилити.

Яркие оранжевые вспышки в темноте в другом конце этажа окрашивают все в странные оттенки оранжевого на черном. Платья и брюки между нами и тем местом – это висящие черные призраки людей с руками и ногами, врывающиеся в огонь.

Призраки тысяч людей сгорают и падают на наших глазах. Сигнализация звонит так громко, что ты кожей чувствуешь этот звон, и лишь холодная рука Фертилити удерживает меня здесь.

«Теперь в любую секунду,» – говорит она.

Жар приближается достаточно близко, чтобы почувствовать его. Дым достаточно плотный, чтобы ощутить на вкус. Не более чем в шести метрах пугающие призраки женщин, сделанные из одежды на вешалках, начинают тлеть и падать на пол. Становится тяжело дышать, и я не могу держать глаза открытыми.

А сигнализация звонит.

Мне кажется, будто одежду на мне высушили и выгладили.

Так близко подошел огонь.

Фертилити говорит: «Разве это не здорово? Разве тебе это не нравится?»

Я поднимаю руку ко рту, и это создает прохладное дуновение между моим лицом и вешалкой с искусственным шелком, пылающей рядом с нами.

Сейчас самое время сказать о тканях. Выдерните несколько нитей из одежды и подержите их над огнем. Если они не горят, это шерсть. Если они горят медленно, то это хлопок. Если они пылают так же, как одежда рядом с нами, то ткань синтетическая. Полиэстер. Искусственный шелк. Нейлон.

Фертилити говорит: «Вот оно, сейчас». Затем наступает холод, прежде чем я успеваю подумать, почему сейчас. Оно мокрое. Вода льется с потолка. Оранжевые легкие вспышки, слабее, слабее, всё. Дым вымывается из воздуха.

Один за другим включаются прожекторы, чтобы показать, что все оставшееся – это белые и черные тени. Запись музыки Ча-Ча снова включается.

«Я видела, как все это произойдет, во сне, – говорит Фертилити. – Ни единого мгновения мы не были в опасности».

Это то же самое, как их с Тревором океанский лайнер, затонувший лишь наполовину.

«На следующей неделе, – говорит Фертилити, – взорвется частная пекарня. Хочешь пойти посмотреть? Я видела, что погибнут как минимум три или четыре человека».

Мои волосы, ее волосы, моя одежда, ее одежда, на нас нет и следа огня.

Даниил, Глава Третья, Стих Двадцать Седьмой:

«… огонь не имел силы, и волосы на голове не опалены, и одежды их не изменились, и даже запаха огня не было от них».

Был там, думаю я. Сделал это.

«Поспешим, – говорит она. – Пожарные поднимутся сюда через несколько минут». Она берет мою руку в свою и говорит: «Пусть это Ча-Ча не пропадает даром».

Раз, два, ча, ча, ча. Мы танцуем, три, четыре, ча, ча, ча.

Разруха, спаленные рукава и брючины от одежды разбросаны по полу вокруг нас, потолок провис, вода все еще льется, все вымокло, мы танцуем раз, два, ча, ча, ча.

Вот такими нас и находят.

32

На следующей неделе должна взорваться бензоколонка. А еще из зоомагазина улетят все канарейки, сотни канареек. Фертилити предвидела все это в одном сне за другим. В каком-то отеле в этот момент течет труба. Неделями вода стекала внутри стен, размывая штукатурку, вызывая гниение дерева и ржавение металла, и в 15:04 в следующий вторник гигантская хрустальная люстра в центре вестибюля упадет.

В ее сне был скрежет свинцовых не помню уже чего, затем брызги штукатурки. Какая-то скоба оторвет головку проржавевшего болта. В сне Фертилити головка болта приземляется, шлепается на ковер рядом со стариком, несущим багаж. Он поднимает ее и вертит в ладони, глядя на ржавчину и на блестящую сталь в месте разлома.

Женщина, везущая свой багаж на тележке, останавливается рядом с мужчиной и спрашивает, ждет ли он очереди.

Старик отвечает: «Нет».

Женщина говорит: «Спасибо».

Портье за стойкой звенит в колокольчик и объявляет: «Следующий, пожалуйста!»

Коридорный делает шаг вперед.

В этот момент люстра падает.

Вот так все происходит в снах у Фертилити, и в каждом сне она видит новые детали. На женщине красный костюм, пиджак и юбка с золотым ремешком от Кристиан Диор. У старика синие глаза. На его руке, держащей головку болта, золотое обручальное кольцо. У коридорного проколото ухо, но он свою серьгу снял.

За стойкой портье, говорит Фертилити, стоят массивные французские часы эпохи барокко в вычурном корпусе из позолоченного свинца с ракушками и дельфинами, поддерживающими циферблат. Время 15:04.

Фертилити рассказывает мне все это с закрытыми глазами. Вспоминает или выдумывает, я не знаю.

Первое к Фессалоникийцам, Глава Пятая, Стих Двадцатый:

«Пророчества не унижайте».

Люстра вспыхнет в момент падения, поэтому все, кто будет стоять внизу, посмотрят вверх. Что будет после этого, она не знает. Она всегда просыпается. Сны всегда заканчиваются тогда, в тот момент, когда люстра падает или самолет разбивается. Или поезд сходит с рельс. Или молния ударяет. Или земля трясется.

Она начала вести календарь предстоящих катастроф. Она показывает его мне. Я показываю ей ежедневник, который заполняют мои работодатели. На следующей неделе будут взрыв пекарни, канарейки, пожар на бензоколонке, люстра в гостинице. Фертилити говорит, чтобы я взял корзину для пикников. Мы положим туда еду и отлично проведем день, наблюдая за всем этим.

На следующей неделе у меня стрижка газонов, дважды. Полировка медного каминного набора. Проверка дат на продуктах в холодильнике. Переворачивание консервированных продуктов в кладовой. Покупка людям, на которых я работаю, подарков с годовщиной свадьбы друг для друга.

Я говорю: Конечно. Всё, что она пожелает.

Это было сразу после того, как пожарные обнаружили нас танцующими Ча-Ча по полу выгоревшего пятого этажа, и на нас ни единого следа огня. После того, как они записали наши показания и заставили нас подписать страховку, избавляющую их от ответственности, они вывели нас на улицу. Когда мы вышли наружу, я спросил у Фертилити: Почему?

Почему она не позвонила никому, чтобы предупредить о пожаре?

«Потому что никто не любит плохие новости, – говорит она и пожимает плечами. – Тревор сообщал людям обо всех своих снах, и это лишь создавало ему проблемы».

Никто не хотел верить, что это потрясающий талант, сказала она. Они обвиняли Тревора в том, что он террорист или поджигатель.

Пироманьяк, согласно Статистическому Пособию по Расстройствам Психики.

В прошлые века его обвинили бы в колдовстве.

Поэтому Тревор убил себя.

С маленькой помощью вашего покорного слуги.

«Вот почему я больше никогда ни о чем не сообщаю, – говорит Фертилити. – Может, если бы приют для сирот должен был сгореть, я бы сообщила, но эти люди убили моего брата, поэтому зачем я буду оказывать им такую честь?»

Чтобы спасти человеческие жизни, я могу рассказать Фертилити правду, я убил ее брата, но я этого не делаю. Мы сидим на автобусной остановке и не разговариваем до тех пор, пока вдали не показывается ее автобус. Она пишет мне свой номер телефона на товарном чеке, который она подобрала с земли. Отличный чек на триста с лишним долларов, если я пойду с ним в магазин и сжульничаю по обычному сценарию. Фертилити говорит, чтобы я выбрал катастрофу и позвонил ей. Автобус увозит ее куда-то – на работу, на обед, спать.

Согласно ежедневнику, я чищу плинтусы. Прямо сейчас я подстригаю живую изгородь. Я стригу газон. Я чиню автомобили. Я должен был гладить, но я знаю, что соц.работница уже делает это за меня.

Согласно Статистическому Пособию по Расстройствам Психики, я должен пойти в магазин и украсть что-то. Я должен выплеснуть накопившуюся сексуальную энергию.

Согласно указаниям Фертилити, я должен упаковать обед, чтобы мы могли поесть, наблюдая, как какие-то люди погибнут. Я могу представить, как мы сидим на бархатном месте для влюбленных в вестибюле гостиницы, попиваем чай днем во вторник и наблюдаем за всем из первого ряда.

Согласно Библии, я должен… не знаю, что.

Согласно доктрине Правоверческой церкви, я должен быть мертв.

Ничего из вышеперечисленного не занимает мое воображение, поэтому я просто брожу по центру. Возле частной пекарни запах хлеба, а через пять дней, по словам Фертилити, взрыв. В глубине зоомагазина сотни канареек порхают из конца в конец воняющей переполненной клетки. Через неделю все они будут свободны. Что потом? Я хочу сказать им: оставайтесь в клетке. Есть вещи лучше, чем свобода. И есть вещи хуже, чем прожить длинную скучную жизнь в чьем-то доме, а затем умереть и отправиться в канареечный рай.

На заправке, которая, по словам Фертилити, взорвется, служащие качают бензин, вполне счастливые, не несчастные, молодые, не подозревающие, что через неделю они будут мертвы или потеряют работу, в зависимости от того, чья будет смена.

Довольно быстро темнеет.

Стоя возле гостиницы, я смотрю через большие стеклянные окна вестибюля на люстру, которая унесет много жизней. Женщина с мопсом на поводке. Семья: мать, отец, три маленьких ребенка. Часы за стойкой говорят, что до 15:04 следующего вторника еще очень много времени. Там будет безопасно стоять дни напролет, но в одну очень длинную секунду все изменится.

Ты мог бы пройти мимо швейцаров в золотых ливреях и сообщить менеджеру, что его люстра собирается упасть.

Все, кого он любит, умрут.

Даже он умрет, когда-нибудь.

Бог вернется, чтобы судить нас.

Все его грехи не будут давать ему покоя в Аду.

Ты можешь рассказать людям правду, но они ни за что не поверят тебе, пока событие не случится. Пока не станет слишком поздно. Тем временем, правда их разозлит и принесет тебе массу неприятностей.

Поэтому ты просто идешь домой.

Пора начинать готовить обед. Надо выгладить рубашку к завтрашнему дню. Почистить ботинки. Ты должен вымыть посуду. Новые рецепты для мастера.

Там будет что-то, названное Свадебным Супом, на приготовление которого уйдет два килограма костного мозга. В этом году органическая пища очень популярна. Люди, на которых я работаю, хотят, чтобы мясо было прямо с ножа мясника. Почки. Печень. Раздутые свиные мочевые пузыри. Промежуточный желудок коровы, фаршированный водяным крессом и сладким укропом, похожим на коровью жвачку. Они хотят, чтобы животные были наполнены другими самыми невероятными животными, куры фаршированы кроликом. Карп фарширован ветчиной. Гусь фарширован лососем.

Так много вещей, ради доведения которых до совершенства я должен вернуться домой.

При жарке бифштекса ты покрываешь его полосками жира какого-нибудь другого животного, чтобы защитить от пригорания. Именно этим я занимался, когда телефон зазвонил.

Конечно же это Фертилити.

«Ты был прав по поводу того урода,» – говорит она.

Я спрашиваю: Ты о чем?

«Тот парень, бойфренд Тревора, – говорит она. – Он действительно нуждается в том, чтобы кто-то выводил его погулять, как ты и хотел, а один из тех сектантов был в автобусе с нами. Они, должно быть, братья-близнецы. Они настолько похожи».

Я говорю, может, она ошибается. Большинство из тех сектантов мертвы. Они были сумасшедшими, глупыми, и почти все они мертвы. Я читал в газете. Все, во что они верили, оказалось неправдой.

«Парень в автобусе спросил, знакомы ли они, и бойфренд Тревора сказал, что нет».

Ну, значит, они не знакомы, говорю я. Ты бы узнала своего собственного брата.

Фертилити говорит: «Это грустная часть. Он узнал того парня. Он даже назвал имя – Брэд, или Тим, или что-то в этом роде».

Адам.

Я говорю: Ну и что же в этом грустного?



«Потому что это было таким наигранным, трогательным отречением, – говорит она. – Очевидно, что он пытается изображать из себя нормального счастливого человека. Он был таким грустным, что я даже дала ему свой телефонный номер. Я так ему сочувствую. Я имею в виду, что хочу помочь ему смириться со своим прошлым. Кроме того, – говорит Фертилити, – у меня есть чувство, что он ввяжется в какое-то ужасное дерьмо».

В какое, например, спрашиваю я. Что она имеет в виду под дерьмом?

«Страдания, – говорит она. – Все еще достаточно неопределенно. Несчастья. Боль. Массовые убийства. Не спрашивай, откуда я знаю. Это длинная история».

Ее сны. Бензоколонка, канарейки, люстра в гостинице, и вот теперь я.

«Слушай, – говорит она. – Нам все же нужно договориться о встрече, но не прямо сейчас».

Почему?


«Моя дьявольская работа приподносит мне маленький сюрприз прямо сейчас, поэтому если кто-нибудь по имени Доктор Амброуз позвонит и спросит, не знаешь ли ты Гвен, скажи, что не знаешь меня. Скажи, что мы никогда не встречались, окей?»

Гвен?


Я спрашиваю: Кто такой Доктор Амброуз?

«Это просто его имя, – говорит Фертилити. Говорит Гвен. – Он не настоящий доктор, я так не думаю. Он скорее мой антрепренёр. Это не то, чем я хотела бы заниматься, но у меня с ним контракт».

Я спрашиваю, чем же она таким занимается по контракту?

«Здесь ничего незаконного. У меня всё под контролем. В значительной степени».

Что?

И она рассказывает мне, и начинают орать сигнализации и сирены.



Я чувствую, что становлюсь все меньше и меньше.

Сигнализации, мигалки и сирены окружают меня.

Я чувствую, что я все меньше и меньше.

Здесь, в кабине Рейса 2039, первый из четырех двигателей только что сгорел. Там, где мы сейчас, это начало конца.



31

Часть работы по предотвращению моего самоубийства состоит в том, что соц.работница смешивает мне еще один джин-тоник. Это в тот момент, когда я говорю по межгороду. Продюсер Шоу Дона Уильямса ждет на второй линии. Все линии мигают. Кто-то от Барбары Уолтерс ждет на линии три. Сейчас для меня главное найти кого-нибудь, кто отвечал бы на звонки. Посуда, оставшаяся после завтрака, свалена в раковину и сама себя не вымоет.

Самое главное – связаться с хорошим агентом.

Постели на втором этаже все еще не заправлены.

Сад надо перекрашивать.

По телефону один из лучших агентов беспокоится: а что если я не единственный уцелевший. Должно быть именно так, как я говорю. Соц.работница не заехала бы на утренний джин-тоник, если бы прошедшей ночью не случилось еще одно самоубийство. Прямо здесь, на кухонном столе, передо мной лежат все остальные папки регистрации происшествий.

Короче, вся государственная Программа Удерживания Уцелевших провалилась. Теперь надо предотвращать самоубийство соц.работницы, смешивающей мне джин-тоник.

Просто чтобы убедиться, что я в нее не влюбился, соц.работница сверлит меня взглядом. Просто чтобы она не крутилась под ногами, я прошу ее порезать лимон. Сбегать за сигаретами. Смешай мне напиток, говорю я, или я убью себя. Я клянусь. Я пойду в ванную и вскрою себе все вены бритвой.

Соц.работница приносит еще один джин-тоник туда, где мы сидим за кухонным столом, и спрашивает, не хочу ли я помочь в идентификации нескольких тел. Это должно помочь мне покончить с прошлым. Несмотря ни на что, говорит она, это мои люди, моя плоть и кровь. Родные и родственники.

Она раскладывает на столе веером всё те же казенные фотографии десятилетней давности. На меня взирают сотни мертвых людей, лежащих рядами, плечом к плечу, на земле. Их кожа покрыта черными пятнами от цианида. Они распухли так, что темная самодельная одежда на них смотрится обтягивающей. Прах к праху. Пыль к пыли. Полный процесс распада должен быть быстрым и простым, но это не так. Тела лежат там, окоченевшие и зловонные. Так соц.работница пытается вызвать у меня взрыв эмоций. Она говорит, что я подавляю свою печаль.

Не хочу ли я взяться за работу и, как говорится, идентифицировать этих мертвых людей?

А если где-то бродит убийца, говорит она, я могу помочь обнаружить человека, который должен быть изображен здесь, но его здесь нет.

Спасибо, говорю я. Нет, спасибо. Безо всякого разглядывания я знаю, что не увижу мертвого Адама Брэнсона ни на одной из ее фотографий.

Когда соц.работница хочет сесть, я прошу ее закрыть шторы. Там снаружи фургон местного отделения телесети, передающий все отснятое через кухонное окно на спутник. Грязная посуда в раковине, оставшаяся с завтрака, мы с соц.работницей, сидящие за кухонным столом с телефоном, все ее бумажные папки, разложенные на желто-белой клетчатой скатерти, джин-тоники у нас в руках в 10 часов утра.

Голос диктора за кадром будет говорить, что последний уцелевший член последнего по времени американского культа смерти, Правоверцев, находится под наблюдением специалистов, установленным после трагической цепи самоубийств, когда один за другим уходили из жизни уцелевшие члены культа.

Затем перерыв на рекламу.

Соц.работница просматривает папки своих последних клиентов. Брэннон умер. Уокер умер. Филлипс умер. Все умерли. Все, кроме меня.

Та девушка прошлой ночью, вторая уцелевшая из Правоверческого церковного округа, она наелась земли. Для этого даже есть специальное название. Это называется эзофагия. Это было популярно среди африканцев, привезенных в Америку в качестве рабов. Хотя «популярно» не совсем подходящее слово.

Она встала на колени на заднем дворе дома, где проработала одиннадцать лет, напихала себе в рот землю из кадки с розой. Все это в отчете соц.работницы. Затем кто-то пишет, что произошел разрыв пищевода, затем перитонит, затем, в лучах восходящего солнца, она умерла.

Умершая перед этим девушка сунула голову в духовку. Парень перед ней разрезал себе горло. Все в точности так, как учила церковь. Однажды греховность королей мира сего уничтожит нас, какая жалость, и армии мира поднимутся против нас, рыдая, и преданнейшие дети Божьи должны будут отправить себя к Господу самостоятельно.

Отправка.

Да, и еще все, кто не отправится к Господу в первых рядах, должны сделать это по мере своих возможностей.

Поэтому последние десять лет, один за другим, мужчины и женщины, служанки, садовники и рабочие со всех концов страны кончали с собой. Несмотря на Программу Удерживания Уцелевших.

Кроме меня.

Я спрашиваю соц.работницу, не хочет ли она заправить кровати? Если мне еще раз придется поправлять уголки, как в больнице, я клянусь, что засуну голову в кухонный комбайн. Если она согласна, то я обещаю быть живым, когда она вернется.

Она идет наверх. Я говорю: Спасибо.

Когда соц.работница рассказала мне, что в Правоверческом семейном округе все умерли, и всё кончено, первым делом я начал курить. Самое мудрое, что я когда-либо сделал, это то, что я начал курить. Когда соц.работница заехала, чтобы сказать «Проснись и пой. Последняя из уцелевших Правоверцев отправилась к праотцам этой ночью», я усадил себя на кухне и начал глушить свое стремление к самоубийству при помощи крепких напитков.

Церковная доктрина говорит, что я должен убить себя. Но она не говорит, что это должна быть суетливая быстрая смерть.

Газета все еще лежит перед входом. Посуда не вымыта. Люди, на которых я работаю, сбежали, чтобы не попадаться на глаза телекамерам. Это после того, как я годами перематывал их порнушку из проката и выводил их пятна. Он банкир. Она банкир. У них есть машины. У них есть этот миленький домик. У них есть я, чтобы заправить кровати и подстричь газон. По правде говоря, они, вероятно, уехали, чтобы не вернуться однажды домой и не обнаружить мое тело на кухонном полу.

Четыре телефонных линии все еще мигают. Шоу Дона Вильямса. Барбара Уолтерс. Агент говорит найти карманное зеркальце и попрактиковаться в изображении искренности и невинности.

На одной из ее бумажных папок написано мое имя. Самый верхний лист в папке – основные сведения об известных лицах, переживших трагедию Правоверческой колонии.

Агент говорит: товары с моим именем.

Агент говорит: моя собственная религиозная программа.

В папке задокументировано, что более чем две сотни лет американцы считали Правоверцев самыми набожными, самыми трудолюбивыми, скромными и чувствительными людьми на Земле.

Агент говорит: Аванс в миллион долларов за историю моей жизни в твердом переплете.

Еще один лист говорит, что десять лет назад местный шериф приехал к старейшинам Правоверческого церковного округа с ордером на обыск. По обвинению в жестоком обращении с детьми. Поступило чье-то сумасшедшее анонимное сообщение, что семьи церковного округа рожали детей и рожали детей и рожали детей. И никто из этих детей не был зарегистрирован: ни свидетельств о рождении, ни номеров социального страхования, ничего. Все эти дети рождались в церковном округе. Все эти дети заканчивали школы церковного округа. Никому из этих детей никогда не дозволялось жениться или иметь детей. Когда они достигали семнадцати лет, всех их крестили, как взрослых членов церкви, и затем отправляли за пределы округа.

Все это стало, как говорится, достоянием общественности.

Агент говорит: моя собственная видеокассета с упражнениями.

Агент говорит: эксклюзивное фото для обложки журнала Люди.

Кто-то передал эти сумасшедшие слухи в какую-то организацию по защите детей, и в результате шериф и два вагона с помощниками были отправлены в Правоверческий церковный округ в графстве Больстер, Небраска, чтобы пересчитать головы и убедиться, что все соответствует документам. Именно шериф вызвал ФБР.

Агент говорит по телефону: ток-шоу по всей стране.

ФБР выяснило, что дети, посылаемые Правоверцами за пределы округа, становились трудовыми миссионерами. В правительственном расследовании это было названо белым рабством. Люди с телевидения назвали это Сектой Детских Рабовладельцев.

Эти дети, по достижении семнадцати лет, посылались Правоверческими надзирателями во внешний мир и определялись на работу в качестве подсобных рабочих или домашних слуг, а оплата производилась наличными. Постоянная работа, которая могла продолжаться годами.

В газетах это было названо Церковью Рабского Труда.

Церковный округ прикарманивал выручку, а внешний мир получал армию чистых и честных маленьких христианских горничных, садовников, посудомоек, маляров, которые выросли в вере, что единственный путь заработать себе душу – это работа до самой смерти только за комнату и койку.

Агент говорит мне: колонки сразу в нескольких газетах.

Когда агенты ФБР приехали, чтобы произвести аресты, они обнаружили, что все население семейного округа заперлось в доме собраний. Вероятно, тот же человек, который рассказал сумасшедшую историю о детях-рабах как источнике дохода, вероятно, он же и сообщил жителям округа, что правительство собирается нападать. Все фермы графства Больстер были опустошены. Позже выяснилось, что каждая корова, каждая свинья, цыпленок, голубь, кошка и собака были убиты. Даже рыбок в аквариумах отравили. Все Правоверческие маленькие идеальные фермы с белыми домами и красными сараями были тихими, когда прибыла Национальная Гвардия. Все картофельные поля были тихими и опустошенными под синим, почти безоблачным небом.

Агент говорит: моя собственная рождественская передача.

Согласно тому отчету из глубины бумажной папки, лежащей на кухонном столе, в то время как соц.работница заправляет кровати на втором этаже, а я чувствую жар зажигалки, закуривая вторую сигарету, практика отправки трудовых миссионеров продолжалась более чем сотню лет. Правоверцы становились богаче, покупали больше земли и рожали больше детей. С каждым годом все больше детей исчезали из долины. Девочек увозили весной, а мальчиков – осенью.

Агент говорит: мой собственный аромат духов.

Агент говорит: целый тираж Библий с моим автографом.

Миссионеры были незаметны во внешнем мире. Церковь не беспокоилась об уплате налогов. В соответствии с церковной доктриной, чтобы достичь наибольшего величия, от тебя требовалось делать свою работу и надеяться, что проживешь достаточно долго и принесешь округу огромную прибыль. Остаток твоей жизни должен был быть тяжкой ношей. Заправка кроватей для других людей. Забота о чужих детях. Приготовление пищи для других людей.

На веки вечные.

Работа без конца.

План состоял в том, чтобы шаг за шагом приближаться к Правоверческому раю, скупая весь мир по кусочку.

Так было, пока фургоны ФБР не остановились в установленных законом девяноста метрах от дома собраний церковного округа. В воздухе, согласно официальному расследованию, витал запах бойни. Ни единого звука не доносилось из церкви.

Агент говорит: воодушевляющие аудиокассеты.

Агент говорит: Дворец Цезаря.

А затем все в мире начали называть Правоверцев Ветхозаветным Культом Смерти.

Сигаретный дым проходит рубеж, где мое горло в состоянии остановить его, и оседает толстым слоем у меня в груди. Папки соц.работницы документируют жизнь отставших. Удерживаемый Уцелевший Клиент Номер Шестьдесят Три, Бидди Петерсон, примерно двадцати девяти лет, убила себя, выпив чистящее средство через три дня после инцедента в в семейном округе.

Удерживаемый Уцелевший Клиент Тендер Смитсон, возраст сорок пять лет, убил себя, выпрыгнув из окна здания, где он работал швейцаром.

Агент говорит: моя собственная 1-976 горячая линия о спасении.

Дым внутри меня горячий и плотный, и я чувствую себя так, как будто у меня есть душа.

Агент говорит: мой собственный рекламный фильм.

Люди, ушедшие из жизни, черные и раздувшиеся. Длинные ряды мертвых людей, которых ФБР выносила из дома собраний, они лежат там, черные от цианида, принятого на последнем причастии. Эти люди, не важно, что они там себе представляли о том, кто едет к ним по дороге, они предпочли умереть, но не выяснять, кто это.

Они умерли вместе, всем скопом, держа друг друга за руки так крепко, что ФБР пришлось ломать их мертвые пальцы, чтобы расцепить их.

Агент говорит: Знаменитость Суперзвезда.

Согласно церковной доктрине, прямо сейчас, когда соц.работница ушла, я должен взять нож из раковины и перерезать трахею. Я должен вывалить свои кишки на кухонный пол.

Агент говорит, что он ответит на звонки Шоу Дона Вильямса и Барбары Уолтерс.

Среди умерших – бумажная папка с надписанным моим именем. Я пишу в ней:

Удерживаемый Уцелевший Клиент Номер Восемьдесят Четыре потерял всех, кого он когда-либо любил и всё, что придавало его жизни смысл. Он устал и спит большую часть времени. Он начал пить и курить. У него нет аппетита. Он редко моется и неделями не бреется.

Десять лет назад он был трудолюбивой солью земли. Он хотел всего лишь отправиться в Рай. Сегодня он сидит здесь, а всё в мире, ради чего он работал, исчезло. Все его внутренние правила и самоконтроль исчезли.

Нет никакого Ада. Нет никакого Рая.

И его осеняет мысль, что теперь всё возможно.

Теперь он хочет всё.

Я закрываю папку и кладу ее назад в кучу.

Просто между нами, спрашивает агент, есть ли какой-то шанс, что я убью себя в ближайшем будущем?

Взирающие на меня сквозь джин-тоник впалые лица людей из прошлого. Все они мертвы на казенных фотографиях под моим бокалом. После моментов вроде этого, вся твоя жизнь превращается в соус.

Я снова наполняю бокал.

Я зажигаю еще одну сигарету.

Действительно, в моей жизни больше нет точки отсчета. Я свободен. И к тому же я должен унаследовать двадцать тысяч акров в центральной Небраске.

Ощущение такое же, как десять лет назад, когда я ехал в центр на полицейской машине. И я опять слаб. И, минута за минутой, я удаляюсь прочь от спасения в сторону будущего.

Убить себя?

Спасибо, говорю я. Нет, спасибо.

Давайте не будем с этим спешить.

30

Я уже запарился говорить полиции все утро, что я оставил соц.работницу живой, что она отчищала кирпичи вокруг камина в рабочем кабинете. Проблема в том, что дымоход не открывается, как надо, и дым идет внутрь помещения. Люди, на которых я работаю, жгут сырую древесину. Я говорю полиции, что я невиновен.

Я никого не убивал.

Согласно ежедневнику, вчера я должен был вычистить кирпичи.

Вот так и прошел весь этот день.

Сначала полиция наезжала на меня, почему я убил свою соц.работницу. Затем позвонил агент, чтобы пообещать мне весь мир. Фертилити, Фертилити, Фертилити в этой картине нет места. Скажем прямо, я не в восторге от того, как она зарабатывает на жизнь. Плюс, я не знаю, какие именно страдания ожидают меня в будущем.

Поэтому я запираюсь в ванной и пытаюсь понять, что вообще происходит. Это зеленая ванная на первом этаже.

Как следует из показаний, данных мною полиции, я обнаружил соц.работницу мертвой, лежащей вниз лицом на кирпичах перед камином в рабочем кабинете, на ней все еще были черные вонючие брюки, сползшие на задницу, когда она падала. Ее белая рубашка была выпущена, а рукава закатаны до локтя. В комнате было не продохнуть из-за смертельного хлоргаза, а губка была все еще зажата в ее мертвой белой руке.

Перед этим я вылез через подвальное окно, которое мы оставляли открытым, чтобы я мог приходить и уходить незаметно для телевизионщиков, гоняющихся за мной с камерами, бумажными стаканчиками с кофе и профессиональным сочувствием, как будто им платят достаточно, чтобы они по-настоящему заботились. Как будто они не освещают подобные истории каждые два дня.

Поэтому я заперся в ванной, а ко мне уже стучится полиция, чтобы узнать, не кончаю ли я с собой, и сказать, что человек, на которого я работаю, орет на них по спикерфону, требуя объяснить, как есть салат.

Полиция спрашивает: мы с соц.работницей боролись?

Посмотрите в моем ежедневнике вчерашний день, говорю я им. У нас не было на это времени.

От начала работы и до восьми часов утра я должен был конопатить окна. Ежедневник лежит раскрытым на кухонном столе рядом со спикерфоном. Я должен был красить архитрав.

С восьми до десяти я должен был счищать пятна масла с подъездной дорожки. С десяти и до обеда – подстригать живую изгородь. С обеда и до трех – подметать крыльцо. С трех до пяти – менять воду у всех цветочных композиций. С пяти до семи – чистить каминные кирпичи.

Каждая минута моей жизни была расписана заранее, и я смертельно устал от этого.

Ощущение такое, что я всего лишь очередное задание в ежедневнике Бога: итальянский Ренессанс вписан туда сразу после Темных Веков.

Всему свое время.

Для любой тенденции, причуды, стадии. Листаем, листаем, листаем.

Екклесиаст, Глава Третья, Стихи с какого-то по какой-то.

Информационный Век запланирован сразу после Индустриальной Революции. Затем – Эра Постмодерна, затем – Четыре Всадника Апокалипсиса. Голод. Сделано. Мор. Сделано. Война. Сделано. Смерть. Сделано. И все это среди больших событий, землетрясений, чередования приливов и отливов. Бог выделил мне эпизодическую роль. Затем, может через тридцать лет, а может через год, в ежедневнике Бога запланирован мой конец.

Через дверь ванной полицейские спрашивают меня, бил ли я ее? Соц.работницу. Крал ли я когда-нибудь ее папки регистрации происшествий и ДСП? Все ее папки исчезли.

Она пила – вот что я говорю им. Она принимала психотропные препараты. Она мешала хлорную известь с аммиаком в закрытых непроветриваемых помещениях. Я не знаю, как она проводила свободное время, но она говорила о свиданиях с самыми разнообразными подонками.

И эти папки у нее вчера были с собой.

Последнее, что я ей сказал, было то, что невозможно вычистить кирпич без песка, но она была абсолютно уверена, что соляная кислота с этим справится. Один из ее бойфрендов клялся ей в этом.

Когда я влез через подвальное окно сегодня утром, она лежала мертвой на полу, чувствовался запах хлоргаза, а соляная кислота была на половине кирпичной стены, и все осталось таким же грязным, как и всегда, только теперь соц.работница стала частью этого беспорядка.

Под черными вонючими брюками, маленькими белыми носками и красными туфлями, ее икры гладкие и белые. Все, что было у ней красным, стало синим: губы, кожица у основания ногтей, края глаз.

Правда в том, что я не убивал соц.работницу, но я рад, что кто-то это сделал.

Она была единственным, что связывало меня с прошедшими десятью годами. Она была последней вещью, удерживающей меня в прошлом.

Правда в том, что ты можешь становиться сиротой снова и снова и снова.

Правда в том, что так и происходит.

А секрет в том, что с каждым разом ты будешь чувствовать боль все меньше и меньше, до тех пор, пока не потеряешь способность что-либо чувствовать.

Поверь мне.

Когда я увидел, что она лежит там мертвая, после десяти лет наших еженедельных задушевных разговоров, моя первая мысль была такая: вот еще одна вещь, которую надо убрать.

Полиция спрашивает через дверь ванной, почему я сделал клубничный дайкири, прежде чем позвонил им?

Потому что у нас кончилась малина.

Потому что, разве не понятно, для меня это не имело значения. Время к делу не относится.

Думай об этом как о важном обучении без отрыва от работы. Думай о своей жизни, как о глупой шутке.

Как ты назовешь соц.работницу, которая ненавидит свою работу и потеряла всех клиентов?

Мертвячка.

Как ты назовешь полицейского, упаковывающего ее в большой резиновый мешок?

Мертвец.

Как ты назовешь тележурналиста с камерой во дворе?

Мертвец.

Это не имеет значения. Шутка в том, что у нас у всех один и тот же конец.

Агент ждет на первой линии, чтобы предложить то, что только кажется полностью новым будущим.

Человек, на которого я работаю, кричит по спикерфону, что он на бизнес-ланче в каком-то ресторане и что он звонит из туалета по мобильнику, потому что не знает, как есть сердечки из пальмового салата. Как будто это действительно важно.

Эй, кричу я в ответ. Я тоже.

Скрываюсь в туалете, я имею в виду.

Это ужасная черная шутка, когда единственный человек, который знал все твои секреты, наконец-то мертв. Твои родители. Твой врач. Твой терапевт. Твоя социальная работница. За окном ванной светит солнце, пытаясь показать нам, что все мы глупы. Все, что тебе надо делать, это смотреть по сторонам.

В церковном семейном округе нас учили не желать ничего. Сохранять умеренность и спокойствие. Вести скромный образ жизни и быть скромным в поведении. Говорить простым и тихим голосом.

И посмотрите, чем обернулась их философия.

Они мертвы. Я жив. Соц.работница мертва. Все мертвы.

Я спокойно воспринимаю то, что происходит.

У меня здесь в ванной есть лезвия для бритвы. Есть йод, который можно выпить. Есть таблетки снотворного, которые можно проглотить. У тебя есть выбор. Жить или умереть.

Каждый вдох – это выбор.

Каждая минута – это выбор.

Быть или не быть.

Каждый раз, когда ты не падаешь с лестницы, это твой выбор. Каждый раз, когда ты не разбиваешь свою машину, ты подтверждаешь свое желание жить дальше.

Если я позволю агенту сделать меня знаменитым, это ведь не изменит ничего важного.

Как ты назовешь Правоверца, который получает свое собственное ток-шоу?

Мертвец.

Как ты назовешь Правоверца, который ездит в лимузине и ест бифштекс?

Мертвец.

В каком бы направлении я ни пошел, мне действительно нечего терять.

В соответствии с ежедневником, я должен жечь цинк в камине, чтобы прочистить дымоход от сажи.

За окном ванной солнце глядит за тем, как полицейские вместе с соц.работницей, упакованной в резиновый мешок и привязанной к каталке, едут по подъездной дорожке в больницу с выключенными мигалками.

После того, как я обнаружил ее, я еще долго стоял над ее телом, пил клубничный дайкири и просто смотрел на нее, синюю, лежащую вниз лицом. Не надо быть Фертилити Холлис, чтобы предсказать это задолго до того, как оно случилось. Ее черные волосы вылезали из-под красной банданы, повязанной на голове. Слюни капали с уголка ее мертвого рта на кирпичи. Все ее тело казалось покрытым мертвой кожей.

С самого начала можно было предсказать, чем все закончится. Когда-нибудь это случится с каждым из нас.

Я не собирался больше работать и вел себя соответственно. Настало время создавать проблемы.

Поэтому я смешал еще один блендер дайкири, позвонил в полицию и сказал, чтобы они не спешили, никто отсюда никуда не денется.

Затем я позвонил агенту. Правда в том, что всегда был кто-то, кто говорил, что мне надо делать. Церковь. Люди, на которых я работал. Соц.работница. И я не могу смириться с одиночеством. Для меня невыносима мысль о свободе.

Агент сказал мне держаться и дать показания полиции. В ту секунду, когда я смогу уехать, он пришлет машину. Лимузин.

Мои черно-белые объявления по всему городу все еще говорят людям.

Дай Себе, Своей Жизни, Еще Один Шанс. Позвони, И Мы Поможем. Далее – мой номер телефона.

Что ж, все эти отчаявшиеся люди должны теперь полагаться на себя.

Лимузин отвезет меня в аэропорт, сказал агент. Я отправлюсь самолетом в Нью-Йорк. Команда людей, которых я никогда не встречал, люди из Нью-Йорка, которые ничего обо мне не знали, уже писали мою автобиографию. Агент сказал, что первые шесть глав он перешлет мне по факсу в лимузин, чтобы я запечатлел свое детство в памяти, прежде чем давать интервью.

Я сказал агенту, что уже знаю свое детство.

Он мне ответил по телефону: «Эта версия лучше».

Версия?

«У нас есть еще более убойный вариант для фильма». Агент спрашивает: «Ну и кем бы ты хотел быть?»



Я хочу быть собой.

«Я имею в виду в фильме».

Я прошу его подождать. Известность превращалась в ограничение свободы и еще большую предопределенность жизни: задание, следующее задание, следующее задание. Ощущение не очень приятное, но оно мне знакомо.

Затем полицейские подъехали ко входной двери, зашли в кабинет, где лежала мертвая соц.работница, сделали снимки под разными углами и попросили оторваться от напитка, чтобы они могли задать вопросы о прошедшей ночи.

А после этого я заперся в ванной, испытывая, как сказали бы учебники по психологии, непродолжительный экзистенциальный кризис.

Человек, на которого я работаю, звонит из ресторанного туалета по поводу сердечек в пальмовом салате, и кажется, что мой день завершен.

Жить или умереть?

Я выхожу из ванной, прохожу мимо полиции и иду прямо к телефону. Я говорю человеку, на которого работаю, чтобы он взял вилку для салатов. Подцепил сердечко. Зубцы вниз. Поднял сердечко ко рту и высосал сок. Затем положил его в нагрудный карман своего двубортного Брукс-Бразерского пиджака в тонкую полоску.

Он сказал: «Понял». И моя работа в этом доме закончена.

Одной рукой я держу телефон, а другой показываю полицейским, чтобы они налили побольше рома в следующую порцию дайкири.

Агент говорит, чтобы я не заботился о багаже. В Нью-Йорке есть стилист, который уже готовит гардероб годных для продажи, хлопчатобумажных, стилизованных под мешковину религиозных спортивных костюмов, которые они хотят, чтобы я рекламировал.

Багаж напоминает мне о гостиницах напоминает мне о люстрах напоминает мне о происшествиях напоминает мне о Фертилити Холлис. Она – единственная, кого я теряю. Только Фертилити знает обо мне всё, даже если она знает немногое. Может, она знает мое будущее, но она не знает моего прошлого. Теперь никто не знает моего прошлого.

Кроме, может быть, Адама.

Вдвоем они знают о моей жизни больше, чем я сам.

Согласно моему плану маршрута, говорит агент, машина прибудет через пять минут.

Время продолжать жить.

Время подтверждать свое желание жить дальше.

В лимузине должны быть черные очки. Должно быть очевидно, что я путешествую инкогнито. Мне нужны сидения из черной кожи и затемненные окна, говорю я агенту. Мне нужны толпы в аэропорту, скандирующие мое имя. Мне нужно больше алкогольных коктейлей. Мне нужен личный фитнесс-тренер. Я хочу сбросить пять килограммов. Я хочу, чтобы мои волосы были гуще. Я хочу, чтобы мой нос выглядел меньше. Идеальные зубы. Подбородок с ямочкой. Высокие скулы. Мне нужен маникюр, и мне нужен загар.

Я пытаюсь вспомнить все, что Фертилити не нравилось в моей внешности.

29

Где-то над Небраской я вспоминаю, что забыл свою рыбку.

И она должна быть голодна.

Такова правоверческая традиция, что даже у трудовых миссионеров должен быть кто-то: кошка, собака, рыбка, чтобы было о ком заботиться. В большинстве случаев это была рыбка. Просто кто-то, кому нужно, чтобы ты проводил ночи дома. Кто-то, кто спасает тебя от одиночества.

Рыбка – это что-то, что заставляет жить на одном месте. Согласно доктрине церковной колонии, именно поэтому мужчина берет в жены женщину, а женщина рожает детей. Это что-то, вокруг чего должна вращаться твоя жизнь.

Это сумасшествие, но ты отдаешь все свои эмоции этой крошечной золотой рыбке, даже после шестисот сорока золотых рыбок, и ты не можешь просто так позволить этой малявке умереть голодной смертью.

Я говорю стюардессе, что мне надо вернуться, а она отбивается от моей руки, держащей ее за локоть.

В самолете так много рядов людей, сидящих и летящих в одном направлении высоко над землей. Летящих в Нью-Йорк, который, по моим представлениям, должен быть чем-то вроде Рая.

Слишком поздно, говорит стюардесса. Сэр. Самолет нельзя остановить. Сэр. Может, когда мы приземлимся, говорит она, может, я смогу кому-то позвонить. Сэр.

Но там нет никого.

Никто не поймет.

Ни домовладелец.

Ни полиция.

Стюардесса вырывает свой локоть. Она бросает на меня взгляд и движется дальше по проходу.

Все, кому я мог бы позвонить, мертвы.

Поэтому я звоню единственному человеку, который может мне помочь. Я звоню последнему человеку, с которым хочу поговорить, и она берет трубку после первого гудка.

Оператор спрашивает, возьмет ли она на себя расходы, и где-то в сотнях миль позади меня Фертилити говорит да.

Я сказал привет, и она сказала привет. В ее голосе не было ни капли удивления.

Она спросила: «Почему ты не пришел сегодня к склепу Тревора? У нас должно было быть свидание».

Я забыл, говорю я. Вся моя жизнь – это сплошная забывчивость. Это мое самое ценное профессиональное умение.

Моя рыбка, говорю я. Она умрет, если никто ее не покормит. Может, она посчитает, что это неважно, но эта рыбка для меня – весь мир. Сейчас рыбка – единственная, о ком я забочусь, и Фертилити должна пойти туда и покормить ее, или, еще лучше, взять ее к себе домой.

«Да, – говорит она. – Конечно. Твоя рыбка».

Да. И ее нужно кормить каждый день. Пища, которую она больше всего любит, находится за аквариумом на холодильнике, и я даю ей адрес.

Она говорит: «Наслаждайся превращением в большого международного духовного лидера».

Мы разговариваем, а самолет уносит меня все дальше и дальше на восток. Примерные главы моей автобиографии лежат на сидении рядом со мной, и это сплошной шок.

Я спрашиваю: откуда она узнала?

Она говорит: «Я знаю значительно больше, чем ты сообщаешь мне».

Что, например? Я спрашиваю, что еще она знает?

Фертилити говорит: «Чего ты боишься, чтобы я узнала?»

Стюардесса заходит за занавеску и говорит: «Он беспокоится о золотой рыбке». Какие-то женщины за занавеской смеются, и одна говорит: «Он что, умственно отсталый?»

Как для экипажа самолета, так и для Фертилити, я говорю: Так случилось, что я последний уцелевший из почти полностью исчезнувшего религиозного культа.

Фертилити говорит: «Ну и отлично».

Я говорю: И я больше никогда ее не увижу.

«Да, да, да».

Я говорю: Люди ждут меня в Нью-Йорке завтра. Они планируют что-то большое.

А Фертилити говорит: «Ну конечно планируют».

Я говорю: Мне жаль, что я не смогу больше с ней танцевать.

А Фертилити говорит: «Сможешь».

Ну, раз она знает так много, спрашиваю я у нее, как зовут мою рыбку?

«Номер шестьсот сорок один».

Это чудо из чудес, она права.

«Даже не пытайся держать что-то в секрете, – говорит она. – После того, что я вижу в снах каждую ночь, меня очень трудно удивить».



28

После первых пятидесяти пролетов лестницы я уже не могу подолгу задерживать дыхание. Мои ступни летают вслед за мной. Сердце стучит по ребрам изнутри грудной клетки. Ротовая полость и язык распухли и склеились высохшей слюной.

Сейчас я на одном из тех лестничных тренажеров, которые установил агент. Ты поднимаешься, поднимаешься до бесконечности и никогда не отрываешься от земли. Ты заперт в гостиничном номере. Это потный мистический опыт нашего времени, единственная разновидность индийских духовных исканий, которую мы можем запланировать в ежедневнике.

Наша СуперЛестница в Рай.

Около шестидесятого этажа футболка от пота растягивается до самых коленей. Такое чувство, что мои легкие – это нейлоновые чулки, в которые пихают лестницу: натяжение, выступ, разрыв. В моих легких. Разрыв. Шина перед взрывом, вот какое ощущение в моих легких. Запах такой же, как от электрообогревателя или фена, сжигающего слой пыли, вот такие у меня сейчас горячие уши.

Я занимаюсь этим, потому что агент говорит, что во мне лишних десять килограммов, и с ними он не сможет сделать меня знаменитым.

Если твое тело – это храм, ты можешь набрать очень много лишнего веса. Если твое тело – это храм, то мое было настоящим объектом для устранения недостатков.

Так или иначе, я должен был это предвидеть.

Поскольку каждое поколение заново открывает для себя Христа, агент создает мне соответствующий образ. Агент говорит, что никто не станет поклоняться человеку с отвислым животом. В наши дни люди не станут заполнять стадионы, чтобы слушать проповеди некрасивого человека.

Поэтому я иду в никуда со скоростью семьсот калорий в час.

На восьмидесятом этаже мой мочевой пузырь ощущается где-то между ногами. Когда ты снимаешь пластиковую обертку с чего-то, разогретого в микроволновке, пар тут же обжигает тебе пальцы – сейчас у меня такое же горячее дыхание.

Ты идешь вверх и вверх и вверх и не приходишь никуда. Это иллюзия прогресса. Хочется думать о своем спасении.

Люди забывают о том, что путь в никуда тоже начинается с первого шага.

Это не похоже на приход духа великого койота, но на восемьдесят первом этаже эти случайные мысли из воздуха просто возникают у тебя в голове. Глупости, которые агент говорил мне, теперь они обретают смысл. Чувство такое, как будто ты чистишь что-то парами аммиака, а сразу после этого счищаешь кожицу с цыпленка, приготовленного на гриле, все глупости этого мира, кофе без кофеина, безалкогольное пиво, СуперЛестница, производит хорошее впечатление, не потому, что ты становишься умнее, а потому что маленькая часть твоего мозга ушла в отпуск. Это разновидность ложной мудрости. Разновидность просветления от китайской еды, когда ты знаешь, что через десять минут после того, как твоя голова очистится, ты забудешь все это.

Те пластиковые пакетики в самолете с одной порцией медовых орешков вместо настоящей еды – такими маленькими мне сейчас кажутся мои легкие. После восьмидесяти пяти этажей воздух кажется таким разреженным. Твои руки болтаются от усталости, твои ноги с каждым шагом ступают все тяжелее. В этот момент все твои мысли очень глубоки.

Как пузыри в кастрюле, перед тем как вода начнет кипеть, эти новые озарения просто возникают.

На девяностом этаже каждая мысль – это прозрение.

Парадигмы разлетаются направо и налево.

Всё обыденное превращается в мощные метафоры.

Глубинное значение всего написано у тебя на лице.

И всё это так многозначительно.

Все это так глубоко.

Так реально.

Все, что агент говорил мне, обретает совершенный смысл. Например, если бы Иисус Христос умер в тюрьме, и никто бы его не видел, не оплакивал и не пытал, были бы мы спасены?

Со всем должным уважением.

Согласно словам агента, важнейший фактор, влияющий на твою святость, это количество публикаций в прессе.

На сотом этаже все становится ясно, вся вселенная, и это не просто действие эндорфинов. А после сотого этажа ты попадаешь в мистическое царство.

Так же, как дерево, падающее в лесу, когда никто не слышит этого. Ты понимаешь, что если бы никто не засвидетельствовал агонию Христа, разве были бы мы спасены?

Ключ к спасению в том, как много внимания ты к себе привлекаешь. Насколько возвышенный образ ты создаешь. Твоя работа на публику. Твоя подверженность внешним воздействиям. Узнаваемость твоего имени. Твоя свита из журналистов.

Звонок.


К сотому этажу твои волосы полностью намокают от пота. Скучная механика твоего тела теперь абсолютно ясна: твои легкие засасывают воздух, чтобы наполнить им кровь, твое сердце качает кровь к мышцам, твои подколенные сухожилия укорачиваются, чтобы тянуть ноги за тобой, твои квадрицепсы сжимаются, чтобы поднимать колени перед тобой. Кровь доставляет воздух и пищу для сожжения внутри мито-чего-то в центре каждой клетки твоих мышц.

Скелет – это всего лишь приспособление, удерживающее твои ткани над полом. Твой пот – это всего лишь способ охлаждения.

Откровения приходят к тебе со всех сторон.

К сто пятому этажу ты не можешь поверить, что ты раб этого тела, этого большого ребенка. Ты должен держать его накормленным, и укладывать в кровать, и вести его в ванную. Ты не можешь поверить, что мы не изобрели ничего лучше. Что-нибудь не такое убогое. Не отнимающее так много времени.

Ты осознаешь, что люди принимают наркотики, потому что это единственное настоящее личное приключение, оставленное им их ограниченным-по-времени, законно-упорядоченным, имущественно-разделенным миром.

Только наркотики и смерть позволяют увидеть что-то новое, причем смерть чрезмерно контролируется.

Ты осознаешь, что нет смысла делать что-то, если никто не смотрит.

Тебе интересно: если бы люди, производившие распятие, устроили забастовку, им бы изменили график работы?

Ты осознаешь, что агент был прав. Ты никогда не видел распятия, где Иисус не был бы почти полностью голым. Ты никогда не видел толстого Иисуса. Или Иисуса с волосатым телом. На всех распятиях, которые ты видел, у Иисуса не было ни рубашки, ни джинсов от известного дизайнера, ни мужского одеколона.

Жизнь идет так, как сказал агент. Ты осознаешь, что если никто не смотрит, ты бы мог остаться дома. Поиграть с собой. Посмотреть телевизор.

Возле сто десятого этажа ты осознаешь, что если тебя нет на видеокассете, или еще лучше в прямом эфире по спутниковому каналу на глазах у всего мира, то ты не существуешь.

Ты то самое дерево, падающее в лесу, которое всем похую.

Не важно, делаешь ли ты что-то. Если никто не замечает, твоя жизнь равна одному большому нулю. Ноль. Ничто.

Хочешь верь, хочешь не верь, но это те самые большие истины, которые роятся внутри тебя.

Ты осознаешь, что из-за неуверенности в будущем сложно порвать с прошлым. Мы не можем порвать с нашим представлением о том, кто мы есть. Все те взрослые, играющие в археологов на дворовых распродажах, разыскивающих артефакты детства, настольные игры, Мир Сладостей, Головоломка, они напуганы. Мусор становится священными реликвиями. День Чудес, Хула-Хуп. Мы тоскуем о том, что просто выкинули на помойку, потому что мы боимся развиваться. Вырастать, меняться, терять вес, открывать себя заново. Приспосабливаться.

Это как раз то, что агент говорил мне, когда я шел по ЧудоЛестнице. Он кричал на меня: «Приспосабливайся!»

Все ускоряется, кроме меня и моего потного тела с его испражнениями и волосами. Мои родинки и желтые ногти на ногах. И я осознаю, что увяз в этом теле, а оно уже начало разрушаться. Мой позвоночник кажется выкованным из раскаленного железа. Мои тонкие и мокрые руки болтаются с двух сторон.

Поскольку изменения происходят постоянно, тебе интересны люди, которые жаждут смерти, ведь это единственный способ избавиться от чего-то по-настоящему до конца.

Агент кричит: не важно, как здорово ты выглядишь, твое тело – это всего лишь предмет одежды, который ты носишь, чтобы получить Большой Приз.

Твоя рука должна суметь удержать Нобелевскую Премию.

Твои губы нужны лишь для того, чтобы ты мог посылать воздушные поцелуи аудитории своих ток-шоу.

И поэтому ты должен отлично выглядеть.

Где-то возле сто пятнадцатого этажа тебя распирает смех. Ты все равно собираешься от него избавиться. От своего тела. Ты уже от него избавляешься. Время быть уверенным во всем.

Поэтому, когда агент приносит тебе анаболические стероиды, ты говоришь да. Ты говоришь да сеансам загорания спина-к-спине. Электролиз? Да. Протезирование зубов? Да. Абразивное удаление дефектов кожи? Да. Химическое отшелушивание? Да. По словам агента, чтобы стать знаменитым, нужно все время отвечать да.



27

Пока машина едет из аэропорта, агент показывает мне свое лекарство от рака. Оно называется ХимиоСолв. Оно должно рассасывать опухоль, говорит он и открывает свой дипломат, чтобы достать коричневую аптечную бутылочку с темными капсулами внутри.

Мы перепрыгнем немного назад во времени, от того момента, когда я познакомился с лестничным тренажером, к моменту, когда я впервые лицом к лицу встретился с агентом, в ту ночь, когда он встретил меня в аэропорту Нью-Йорка. Это было до того, как он сказал мне, что я еще слишком толстый, чтобы быть знаменитым. До того, как я стал изделием, запущенным в производство. Когда мой самолет приземлился в Нью-Йорке, снаружи было темно. Ничего особенно захватывающего. Ночь с такой же луной, какая была у нас дома, а агент – обычный человек, стоящий у трапа в очках и с каштановыми волосами с косым пробором.

Мы пожимаем друг другу руки. Машина подъезжает к бордюру, и мы садимся сзади. Он берется за складку каждой брючины, чтобы приподнять ее, когда заходит в машину. Он выглядит так, будто сделан по спецзаказу.

Он выглядит бессмертным и несокрушимым. При встрече с ним я чувствую такую же вину, как при покупке чего-то, что невозможно переработать.

«А вот еще одно лекарство от рака, которое называется Онкологик,» – говорит он и передает мне, сидящему рядом с ним на заднем сидении, другую коричневую бутылочку. Это отличная машина, потому что все ее мягкие внутренности покрыты черной кожей. Сидеть мягче, чем в самолете.

Во второй бутылочке еще больше темных капсул, а снаружи наклеена самая обычная аптечная этикетка. Агент достает еще одну бутылочку.

«Это одно из наших лекарств против СПИДа, – говорит он. – Самое популярное из наших лекарств». Он достает бутылочку за бутылочкой. «А вот и наше лучшее средство от туберкулеза, устойчивого к антибиотикам. Это от цирроза печени. Это от Альцгеймера. Комплексное от неврита. Комплексное от миеломы. Комплексное от склероза. Риновирус,» – говорит он и трясет каждую, чтобы таблетки внутри погремели, а затем передает их мне.

ВиралСепт, написано на одной бутылочке.

МалигНон, написано на другой.

ЦеребралСпас.

Колеркаин.

Глупые слова.

Все это коричневые пластиковые бутылочки одного размера с белыми крышечками и этикетками из одной и той же аптеки.

Агент приехал, одетый в серый шертяной костюм средней тяжести, и в руках у него был только дипломат. Два карих глаза смотрят сквозь очки. Рот. Чистые ногти. Ничего примечательного, кроме того, что он мне говорит.

«Назови любую болезнь, – говорит он. – У нас уже есть готовое лекарство против нее». Он берет еще две пригоршни коричневых бутылочек из дипломата и трясет их. «Я взял с собой это, чтобы показать тебе результаты моей работы».

Каждую секунду машина, в которой мы сидим, скользит все дальше и дальше сквозь темноту в направлении Нью-Йорк Сити. От нас не отстают другие машины. От нас не отстает Луна. Я говорю, что удивлен, как все эти болезни все еще могут существовать в мире.

«Как жаль, – говорит агент, – что медицинские технологии настолько отстают от маркетинговой стороны дела. Я имею в виду, что мы годами поддерживаем торговлю, платим за то, чтобы врачи бесплатно пили кофе, обеспечиваем рекламу в журналах и полное продвижение товаров, но у них все та же песня. R amp;D отстает от нас на годы. Подопытные обезьяны все еще дохнут, как мухи». [9]

Два ряда идеальных зубов кажутся вставленными в его рот ювелиром.

Таблетки от СПИДа выглядят так же, как таблетки от рака, и так же, как таблетки от диабета. Я спрашиваю: Что, все эти вещи на самом деле не изобретены?

«Давай не будем употреблять это слово, „изобретены“, – говорит агент. – Все это звучит как-то натянуто».

Но они реальны?

«Конечно же реальны, – говорит он и забирает первые две бутылочки из моих рук. – Они защищены копирайтом. Мы владеем правами на пятнадцать тысяч зарегистрированных имен продуктов, которые находятся в стадии разработки. И ты в их числе».

Он говорит: «Это моя работа».

Он разрабатывает лекарство от рака?

«Наша организация занимается общим концептуальным агрессивным маркетингом и пиаром, – говорит он. – Наша работа – создать концепцию. Ты патентуешь лекарство. Ты защищаешь имя копирайтом. Как только кто-то создаст продукт, он приходит к нам, иногда по своей воле, иногда нет».

Я спрашиваю: Почему иногда нет?

«Фокус в том, что мы регистрируем все мыслимые комбинации слов – греческих слов, латинских, английских, каких угодно. Мы получаем законное право на все мыслимые слова, которые фармацевтическая компания может использовать, чтобы дать название новому продукту. Для одного диабета у нас зарегистрировано сто сорок названий,» – говорит он. Он дает мне несколько скрепленных степлером листов из своего дипломата.

ГлюкоМед, читаю я.

Инсулиниз.

ПанкреЭйд. Гемазин. Глюкодан. Грауденаз. Я переворачиваю страницу, бутылочки соскальзывают с моих коленей и катятся по полу машины, гремя таблетками.

«Если производитель лекарств, победивший диабет, захочет использовать комбинацию слов, хотя бы отдаленно напоминающую нашу, ему придется выкупать у нас право на нее».

Значит, все эти таблетки, говорю я, обычный сахар. Я открываю одну из бутылочек, вытряхиваю себе на ладонь таблетку, темно-красную и блестящую. Я лижу ее, и это оказывается шоколад, покрытый глазурью. В других бутылочках – желатиновые капсулы с сахарной пудрой.

«Экспериментальные образцы, – говорит он. – Прототипы».

Он говорит: «Моя работа состоит в том, чтобы упорядочить каждый шаг в твоей карьере. Мы распишем твои достижения на пятнадцать лет вперед».

Он говорит: «Я говорю тебе все это, чтобы ты мог расслабиться».

Но ведь трагедия в Правоверческом церковном округе случилась всего десять лет назад.

И я кладу таблетку, оранжевый Гериамазон, себе в рот.

«Мы вели тебя, – говорит он. – Как только число уцелевших правоверцев стало меньше сотни, мы начали раскручивать кампанию. Весь этот обратный отсчет в прессе за последние шесть месяцев – это наша работа. Потребовалась тонкая настройка. Поначалу в этом не было ничего особенного, работа состояла в том чтобы найти-и-заменить, занести данные в форму, короче, все течет, все изменяется, но все это теперь в мусорной корзине. Нам было нужно только лишь живое тело и имя уцелевшего. Вот тут-то и появляешься ты».

Из другой бутылочки я вытряхиваю две дюжины Иназанов и держу их под языком, пока не растает черная глазурь. Шоколад растворяется.

Агент достает еще какие-то распечатки и дает их мне.

Качество Форда, читаю я.

Ртутный Экстаз.

Виньетка Доджа.

Он говорит: «Мы владеем защищенными копирайтом названиями машин, которые еще не спроектированы, программ, которые еще не написаны, чудодейственных лекарств от эпидемий, которые еще не разразились, любого продукта, который можно только себе представить».

Мои коренные зубы хрустят сладкими синими Доннадонами, и это передозировка.

Агент смотрит на меня и вздыхает. «Достаточно лишних калорий, – говорит он. – Наша первая большая задача – переделать тебя так, чтобы ты подходил для кампании». Он спрашивает: «Это твой настоящий цвет волос?»

Я растворяю миллион миллиграмов Джозадона у себя во рту.

«Скажем прямо, – говорит агент, – ты весишь на десять килограммов больше, чем нам требуется».

Фальшивые таблетки я еще могу понять. Но я не понимаю, как можно было спланировать кампанию до того, как все случилось. Не мог же он спланировать все это до Отправки.

Агент снимает очки и складывает их. Он кладет их в дипломат, забирает у меня списки будущих чудо-продуктов, лекарств и машин, и кладет их в дипломат. Он вырывает у меня таблеточные бутылочки, и все они тихие и пустые.

«Правда в том, – говорит он, – что никогда не происходит ничего нового».

Он говорит: «Все это мы уже проходили».

Он говорит: «Слушай».

В 1653 году, говорит он, Русская православная церковь изменила несколько старых ритуалов. Просто несколько изменений в литургии. Всего лишь слова. Формулировки. По-русски, слава Богу. Изменения были представлены епископом Никоном как следование западным обычаям, которые становились популярны при русском дворе того времени. И этот епископ начал отлучать от церкви всех, кто восставал против изменений.

Шаря рукой в темноте возле моих ступней, он собирает остальные бутылочки из-под таблеток.

По словам агента, монахи, которые не хотели изменять порядок службы, убегали в отдаленные монастыри. Российские власти преследовали их. К 1665 году небольшие группы монахов начали сжигать себя. Эти групповые самоубийства в северной Европе и западной Сибири продолжались все 1670е годы. В 1687 году около двух тысяч семисот монахов, окруженных в монастыре, заперлись и сожгли себя. В 1688 году еще полторы тысячи «староверов» сожгли себя живьем в запертом монастыре. К концу семнадцатого века примерно двадцать тысяч монахов совершили самоубийство, но так и не подчинились властям.

Он захлопывает дипломат и ставит его перед собой.

«Эти русские монахи продолжали убивать себя до 1897 года, – говорит он. – Тебе это ничего не напоминает?»

Самсон из Ветхого Завета, говорит агент. Еврейские солдаты, которые убили себя в Масаде. Сеппуку у японцев. Сати у индусов. Эндура у катаров в двенадцатом веке на юге Франции. Он загибал пальцы, называя каждую группу. Были стоики. Были эпикурейцы. Были племена гвианских индейцев, которые убивали себя, чтобы потом родиться белыми людьми.

«Ближе к нашему времени: массовое самоубийство членов Народного Храма в 1978 году, тогда умерли девятьсот двенадцать человек».

Трагедия Сынов Давида в 1993 году, умерли семьдесят шесть.

Массовое самоубийство и убийство членов Ордена Солнечного Храма в 1994 году унесло жизни пятидесяти трех человек.

Самоубийство Врат Рая в 1997 году, тридцать один умерший.

«Случай с Правоверческой церковью – это была всего лишь культурная вспышка, – говорит он. – Это было всего лишь очередное предсказуемое массовое самоубийство в мире, наполненном обособленными группами, которые хромают до тех пор, пока не сталкиваются с каким-то препятствием. Может, их лидер окажется при смерти, как это было с группой Врата Рая, или им бросит вызов правительство, как это случилось с русскими монахами, или с Народным Храмом, или с Правоверческим церковным округом».

Он говорит: «Вообще-то, все это ужасно скучно. Предсказание будущего на основании прошлого. Мы могли бы с тем же успехом быть страховой компанией, и все же наша работа – делать так, чтобы каждый раз массовые религиозные самоубийства выглядели свежими и захватывающими».

После того, как я узнал Фертилити, мне стало казаться, что я последний в мире человек, которого можно чем-то удивить. Фертилити с ее катастрофическими снами и этот гладко выбритый парень с его историческими циклами, – они горошины из одного скучного стручка.

«Реальность говорит, что ты живешь до тех пор, пока не умрешь, – говорит агент. – На самом деле, реальность никому не нужна».

Агент закрывает глаза и прикладывает раскрытую ладонь ко лбу. «Правда в том, что в Правоверческой церкви не было ничего особенного, – говорит он. – Она была основана группой, отколовшейся от Миллеритов в 1860 году во время Великого Пробуждения. В период, когда Калифорния была независима, отколовшиеся от религий течения основали более пятидесяти утопистских сообществ».

Он открывает один глаз и показывает на меня пальцем: «У тебя есть кто-то – зверюшка, птичка или рыбка».

Я спрашиваю, как он узнал об этом, о моей рыбке.

«Не уверен, что это правда, хотя похоже на то, – говорит он. – Правоверцы даровали своим трудовым миссионерам так называемую Привилегию Талисмана, право владеть животным, в 1939 году. В тот год Правоверческая бидди украла младенца из семьи, где она работала. Владение животным должно было сублимировать потребность заботиться об иждивенце».

Бидди украла чьего-то ребенка.

«В Бирмингеме, Алабама, – говорит он. – Конечно же, она совершила самоубийство в ту же минуту, когда ее обнаружили».

Я спрашиваю, что еще он знает.

«У тебя проблемы с мастурбацией».

Это просто, говорю я. Он прочел это в моей папке из Удерживания Уцелевших.

«Нет, – говорит он. – К счастью для нас, все записи о клиентах твоей соц.работницы утеряны. Все, что мы скажем о тебе, будет неоспоримо. И, пока я не забыл, мы урезали тебе шесть лет жизни. Если кто-нибудь спросит, тебе двадцать семь».

Ну и как же он узнал так много о моей, короче, обо мне?

«О твоей мастурбации?»

Моих преступлениях Онана.

«Похоже, что у всех ваших трудовых миссионеров были проблемы с мастурбацией».

Если бы он только знал. Где-то в моей папке регистрации происшествий все записи о том, как я был эксгибиционистом, обладателем биполярного синдрома, мизофобом, магазинным вором и т.п. Где-то в ночи позади нас соц.работница уносит мои секреты в свою могилу. Где-то в этом полушарии Земли бродит мой брат.

Поскольку он такой эксперт, я спрашиваю агента, совершались ли убийства людей, которые должны были покончить с собой, но не сделали этого. В этих других религиях кто-нибудь когда-нибудь разыскивал и убивал уцелевших?

"В Народном Храме была куча нераскрытых убийств уцелевших, – говорит он. – И в Ордене Солнечного Храма. Проблемы канадского правительства с Солнечным Храмом подтолкнули наше правительство к созданию Программы Удерживания Уцелевших. В Солнечном Храме маленькие группки французских и канадских последователей продолжали убивать себя и друг друга годами после первой трагедии. Они называли убийства «Отъездами».

Он говорит: "Члены Храма Солнца сжигали себя живьем при помощи взрывов бензина и пропана, чтобы взрывной волной их унесло к вечной жизни на звезду Сириус, – и он показывает в ночное небо. – По сравнению с этим, неприятности с Правоверцами были абсолютно безвредными.

Я спрашиваю, предвидел ли он что-то насчет выжившего члена церкви, который выслеживает и убивает всех оставшихся Правоверцев?

«Еще один член церкви, кроме тебя?» – спрашивает агент.

Да.

«Говоришь, убивает людей?»



Да.

Глядя из машины на проносящиеся мимо огни Нью-Йорка, агент говорит: «Правоверец-убийца? О небо, я надеюсь, что это не так».

Глядя на одинаковые огни за затемненным стеклом, на звезду Сириус, глядя на свое собственное изображение с шоколадом, размазанным вокруг рта, я говорю, да. Я тоже.

«Вся наша кампания построена на факте, что ты последний уцелевший, – говорит он. – Если на Земле есть хоть один другой Правоверец, ты тратишь мое время. Вся кампания покатится к чертям. Если ты не единственный живой Правоверец, то ты для нас бесполезен».

Он открывает дипломат и достает оттуда коричневую бутылочку. «Вот, – говорит он, – возьми парочку Серенадонов. Это лучшее успокаивающее средство из всех когда-либо изобретенных».

Но они же еще не существуют.

«Просто притворись, – говорит он, – ради эффекта плацебо». И он вытряхивает две таблетки в мою руку.

26

Люди обычно говорят, что это стероиды свели меня с ума.

Дюратестон 250.

Таблетки для абортов Мифепристон из Франции.

Пленастрил из Швейцарии.

Мастерон из Португалии.

Это настоящие стероиды, не просто зарегистрированные имена будущих лекарств. Это инъекции, таблетки, пластыри.

Люди будут абсолютно уверены, что я вляпался во все это благодаря стероидам. Сумасшедший угонщик самолета, облетевший вокруг Земли, чтобы погибнуть. Как будто люди знают хоть что-то о том, что значит быть прославляемым известным знаменитым духовным лидером. Как будто каждый из этих людей не смотрит по сторонам в поисках нового гуру, чтобы вырваться из своей скучной, не рисковой жизни, в то время как они смотрят новости по телевизору и судят меня. Все люди ищут ее, руку, за которую можно держаться. Перестраховка. Обещание, что все будет в порядке. Вот что все они хотели от меня. Раздавленного, отчаянного, прославляемого меня. Раскрепощенного меня. Никто из этих людей не знает главного о том, что значит быть большим, очаровательным, большим, харизматическим, большим актером.

Когда поднимаешься по лестнице на этаж номер сто тридцать, ты приходишь в исступление, начинаешь произносить громкие слова, ораторствовать.

Никто из людей, кроме, возможно, Фертилити, не знает, каких каждодневных усилий мне стоило поддерживать себя в такой форме.

Представь, как бы ты себя чувствовал, если бы вся твоя жизнь превратилась в работу, с которой ты не смог бы справиться.

Нет, все думают, что вся их жизнь должна быть как минимум такой же развлекухой, как мастурбация.

Я бы хотел увидеть, как эти люди попытаются скитаться по гостиничным номерам, питаться гостиничной пищей с низким содержанием жиров и в промежутках заниматься убедительным фальсифицированием глубокого внутреннего мира и гармонии с Богом.

Когда ты становишься известным, обед – больше не пища; это 570 граммов белков, 280 граммов углеводов, без соли, без сахара, обезжиренное топливо. Питание каждые два часа, шесть раз в день. Еда – это больше не еда. Это усвоение белков.

Это похоже на крем для омоложения кожи. Мытье – очистка кожи. То, что раньше было дыханием, теперь – усвоение кислорода.

Я буду первым, кто поздравит человека, который сможет лучше фальсифицировать безупречную красоту и изрекать туманные вдохновляющие фразы:

Расслабьтесь. Все дышите глубже. Жизнь прекрасна. Будьте справедливы и добры. Дарите любовь.

Что-то в этом роде.

На большинстве мероприятий эти глубокомысленные духовные изречения и мнения попадали ко мне от команды авторов в последние тридцать секунд перед тем, как я поднимался на сцену. Вот для чего была нужна молчаливая молитва в начале. Она давала мне минутку, чтобы посмотреть на пол сцены и прочесть мой текст.

Проходят пять минут. Десять минут. 400 миллиграммов Дека-Дюраболина и тестостероновый ципионат, которые ты вколол только что за сценой, все еще маленькая круглая пуговка на коже твоей жопы. Пятнадцать тысяч доходных верующих стоят на коленях там, перед тобой, склонив головы. Также, как вой скорой помощи разносится вдаль на тихой улице, ты чувствуешь, как эти химикаты разносятся по тебе потоками крови.

Литургические одеяния я начал носить на сцене из-за того, что при достаточном равновесии в твоей системе половину времени ты – деревянная прокладка.

Пятнадцать минут проходят, а все эти люди на коленях.

Когда ты готов, ты просто говоришь его, волшебное слово.

Аминь.


И шоу начинается.

«Вы – дети мира во вселенной вечной жизни и безграничного изобилия любви и благодати, бла, бла, бла. Идите с миром».

Откуда команда авторов выкопала все это, я не знаю.

Давайте не будем вспоминать о тех чудесах, которые я творил по общенациональному телевидению. Моем маленьком чуде в перерыве Супер Кубка. Всех тех катастрофах, которые я предсказал, жизнях, которые я спас.

Вы знаете старую пословицу: Это не то, что вы знаете.

Это тот, кого вы знаете.

Люди думают, что очень легко быть мной, и выходить перед людьми на стадионе, и направлять их молитвы, и затем быть пристегнутым ремнем безопасности в реактивном самолете, который долетит до следующего стадиона в течение часа, все время сохраняя энергичный, здоровый облик. Нет, эти люди будут по-прежнему называть тебя сумасшедшим угонщиком самолета. Люди не знают главного об энергичной динамичной здоровой энергичности.

Пусть они попытаются отыскать достаточное количество меня для аутопсии. Кого заинтересует, если у меня обнаружится нарушение работы печени. Или если мои селезенка и желчный пузырь увеличились под действием гормонов роста. Как будто они сами не вкололи бы себе что-то извлеченное из гипофиза трупа, если бы считали, что смогут выглядеть так же хорошо, как я выглядел на телевидении.

Когда ты известен, ты рискуешь, принимая левотироксин натрия, чтобы оставаться худым. Да, ты должен беспокоиться о своей центральной нервной системе. У тебя бессонница. Твой метаболизм резко возрастает. Твое сердце стучит. Ты потеешь. Ты нервничаешь все время, но ты выглядишь потрясающе.

Помни, что твое сердце бьется только ради того, чтобы ты мог быть гостем на обеде в Белом Доме.

Твоя центральная нервная система нужна для того, чтобы ты мог обратиться к Генеральной Ассамблее ООН.

Амфетамины – это самый американский наркотик. Ты делаешь так много. Ты выглядишь потрясающе, и твое второе имя – Достижение.

«Все твое тело, – кричит агент, – это лишь объект для показа дизайнерской линии спортивной одежды!»

Твоя щитовидная железа прекращает производить натуральный тироксин.

Но ты все еще выглядишь потрясающе. И ты, ты Американская Мечта. Ты – источник постоянно растущих доходов.

По словам агента, эти люди ищут лидера, им нужна энергичность. Им нужна массовость. Им нужна динамичность. Никому не нужен маленький щупленький бог. Им нужен перепад в 76 сантиметров между размерами твоей грудной клетки и талии. Большая грудная клетка. Длинные ноги. Подбородок с ямочкой. Большие икры.

Им нужен больше, чем человек.

Им нужны гигантские размеры.

Никто не хочет простой анатомической правильности.

Людям нужно исправленное тело. Хирургически исправленное. Новое и улучшенное. С силиконовыми имплантами. С инъекциями коллагена.

К слову, после первых трех месяцев приема Дека-Дюраболина я не мог нагнуться достаточно низко, чтобы завязать себе шнурки; такие у меня короткие руки. Не проблема, говорит агент и нанимает кого-то, кто завязывал бы мне шнурки.

После приема в течение семнадцати недель какого-то сделанного в России Метахапоктехосича, все мои волосы выпали, и агент купил мне парик.

«Мы должны пойти на взаимные уступки, – говорит мне агент. – Никто не захочет поклоняться Богу, который сам завязывает себе шнурки».

Никто не захочет поклоняться, если у тебя такие же проблемы, такое же плохое дыхание и грязные волосы и заусеницы, как у обычного человека. Ты должен быть всем, чем обычные люди не являются. Там, где они терпят неудачу, ты должен пройти весь путь. Будь тем, чем люди очень боятся быть. Будь тем, кем они восхищаются.

Людям, разыскивающим мессию, нужно качество. Никто не захочет следовать за неудачником. А когда это доходит до выбора спасителя, они не удовлетворятся простым человеком.

«Для тебя парик лучше, – сказал агент. – Это новый уровень в последовательном совершенствовании, которому мы можем доверять. Выход из вертолета, воздушные потоки от пропеллера, каждую минуту на людях ты не можешь контролировать, как выглядят твои настоящие волосы».

Как агент объяснил мне свой план, мы не нацеливаемся на маленькие группы людей, только на большинство.

Он сказал: «С этого момента думай, что ты – диетическая кола».

Он сказал: «Думай о тех молодых людях в мире, которые борются с устаревшими религиями или вообще без религий, думай о них, как о своей целевой аудитории».

Люди ищут, как свести всё воедино. Им нужна общая глобальная теория, объединяющая очарование и святость, моду и духовность. Людям нужно устаренение противоречий между «быть хорошим» и «хорошо выглядеть».

День за днем никакой твердой пищи, ограниченный сон, подъем по тысячам лестниц, и агент, выкрикивающий мне свои идеи снова и снова, – все это создает превосходное ощущение.

Команда композиторов занималась написанием гимнов еще до того, как я подписал контракт. Команда авторов трудилась над моей автобиографией. Команда по работе с прессой организовывала пресс-релизы, лецензионные соглашения, шоу Трагедия Правоверческой Смерти На Льду, спутниковые соединения, сеансы загорания. Команда имиджмейкеров творчески контролировала мою внешность. Команда авторов контролировала каждое слово, выходящее из моего рта.

Чтобы скрыть прыщи, которые я получил от приема Лаураболина, я начал носить грим. Чтобы убрать прыщи, кто-то из команды обеспечения достал мне рецепт на Ретин-А.

После потери волос команда поддержки стала вкалывать мне Рогаин.

Все, что мы делали для исправления меня, имело побочные эффекты, которые также надо было исправлять. Эти исправления тоже имели побочные эффекты, которые надо было исправлять, и так далее, и так далее.

Представь сказку о Золушке, где герой смотрит в зеркало и видит в нем полностью незнакомого человека. Каждое слово, которое он произносит, написано для него командой профессионалов. Все, что он носит, выбрано или создано командой дизайнеров.

Каждая минута каждого дня распланирована его агентом по рекламе.

Может, теперь до вас начнет доходить.

К тому же, ваш герой колет себе наркотики, которые можно достать только в Швеции или в Мексике, и в итоге он не может посмотреть вниз из-за своей выступающей грудной клетки. Он в парике, загорелый, выбритый, и живет по графику, потому что люди в Таксоне, люди в Сиэттле, в Чикаго или в Бэйтон Руж не хотят божества с волосатой спиной.

К двухсотому этажу ты проникаешься высшими тайнами.

Ты становишься анаэробом, ты сжигаешь мускулы вместо жира, но твой разум кристально чист.

Правда в том, что все это было лишь частью процесса самоубийства. Потому что загорание и стероиды – проблема, если ты планируешь жить долго.

Потому что на самом деле единственная разница между самоубийством и мученичеством состоит в том, как это освещается прессой.

Если дерево падает в лесу, и нет никого, кто бы это услышал, разве оно не будет просто лежать там и гнить?

А если бы Христос умер от передозировки барбитуратов, один, на полу в ванной, разве попал бы Он в Рай?

Я не задавал себе вопроса, собираюсь я убить себя или нет. Это, эти усилия, эти деньги и это время, команда авторов, наркотики, диета, агент, взбегание по лестнице, идущей в никуда, все это было для того, чтобы я мог покончить с собой на глазах у всех.



25

Как-то раз агент спросил меня, кем я вижу себя через пять лет.

Трупом, сказал я. Я вижу себя гниющим трупом. Или пеплом; я могу представить, что меня сожгут.

У меня был заряженный пистолет в кармане, я помню. Мы стояли вдвоем перед входом в переполненную темную аудиторию. Я помню, что это был вечер моего первого большого появления на публике.

Я вижу себя мертвым и в Аду, сказал я.

Я помню, что планировал убить себя в тот вечер.

Я сказал агенту, что планирую провести первую тысячу лет на каком-то из низших уровней Ада, но затем я хочу продвинуться в руководство. Быть настоящим командным игроком. Через тысячу лет в Аду произойдет невероятный рост в сфере торговли. Я хочу оказаться на вершине.

Агент сказал, что это звучит очень реалистично.

Мы курили сигареты, я помню. На сцене какой-то местный проповедник открывал представление. Частью этого разогрева публики была гипервентиляция легких. Громкое пение делает свою работу. Так же как и монотонное пение. По словам агента, когда люди так орут или поют «Изумительную Благодать» на пределе своих легких, они очень часто дышат. Людская кровь – это кислота. При гипервентиляции уровень диоксида углерода падает, и их кровь становится щелочной.

«Респераторный алкалозис,» – говорит он.

Люди становятся легкомысленными. Люди падают на пол от звона в ушах, пальцы на руках и ногах цепенеют, у них начинаются боли в груди и потоотделение. Это должно восприниматься как восторг. Люди мечутся по полу, их руки превращаются в холодные клешни.

Это сойдет за экстаз.

«Люди в религиозном бизнесе называют это „промывкой мозгов“, – говорит агент. – Они называют это ораторством».

Повторяющиеся движения усиливают эффект, и представление на сцене продолжается по обычному сценарию. Зрители дружно хлопают. Длинные ряды людей поднимают руки и раскачивают ими в бреду. Волнующееся поле рук.

Кто бы не изобрел эту процедуру, говорит мне агент, они, должно быть, не последние люди в Аду.

Я помню, что нашим спонсором был Старый Добрый Летний Растворимый Лимонад.

Мой выход тогда, когда проповедник вызовет меня на сцену. Моя работа – наложить заклятие на каждого.

«Настоящее состояние транса,» – говорит агент.

Агент достает коричневую бутылочку из кармана своего блейзера. Он говорит: «Съешь парочку Эндорфинолов, если почувствуешь прилив эмоций».

Я говорю, чтобы он дал мне горсть.

Чтобы подготовить сегодняшний вечер, наши работники ходили по местным домам и раздавали людям бесплатные билеты на шоу. Агент говорит мне все это уже в сотый раз. Во время этих визитов они просились в туалет и записывали всё, что находили в аптечке. По словам агента, Преподобный Джим Джонс делал это, и это творило чудеса для его Народного Храма.

Хотя «чудеса», возможно, не совсем подходящее слово.

У меня на кафедре список людей, которых я никогда не встречал, и их состояния, угрожающие жизни.

Миссис Стивен Брэндон, должен выкрикнуть я. Подойдите сюда, и пусть Бог прикоснется к вашим больным почкам.

Мистер Уильям Докси, подойдите и вручите свое болящее сердце в руки Божьи.

Часть моего обучения состояла в том, как указать пальцем в чьи-то глаза так резко и быстро, чтобы это отразилось на зрительном нерве как вспышка белого света.

«Божественного света,» – говорит агент.

Часть моего обучения состояла в том, как зажать руками чьи-то уши так сильно, чтобы человек услышал гудение, которое, как я ему потом говорил, и есть вечный Ом.

«Пошел,» – говорит агент.

Я прозевал свой выход.

На сцене открывающий проповедник кричит в микрофон: Тендер Брэнсон. Единственный, неповторимый, последний уцелевший, великий Тендер Брэнсон.

Агент говорит мне: «Подожди». Он выдергивает сигарету из моего рта и выталкивает меня в проход. «Теперь иди,» – говорит он.

Все руки тянутся к проходу, чтобы прикоснуться ко мне. Передо мной на сцене яркие прожектора. В темноте вокруг меня улыбки тысячи безумных людей, которые думают, что любят меня. Все, что мне нужно – это встать в лучах прожекторов.

Это умирание без с неконтролируемым исходом.

Пистолет тяжелый, и он стучится в бедро в кармане брюк.

Это семья без семейственности. Отношения с людьми, которые не имеют к тебе никакого отношения.

На сцене тепло от прожекторов.

Это когда тебя любят, и нет риска, что тебе придется любить кого-то в ответ.

Я помню, что это был отличный момент для смерти.

Это не был Рай, но я был к нему так близок, как никогда и не планировал.

Я поднял руки, и люди захлопали. Я опустил руки, и люди затихли. Текст лежал на полу, чтобы я мог его прочесть. Машинописная страница говорила мне, кто в этой темноте от чего страдал.

У всех была щелочная кровь. Все сердца были распахнуты. Такое же ощущение, как от воровства в магазинах. Такое же ощущение, как от прослушивания исповедей по моему телефону доверия. Такое же ощущение, как от секса, как я его себе представлял.

С Фертилити в мыслях, я начал читать текст.

Все мы божественные создания Творца.

Все мы частицы, из которых складывается целостная и прекрасная картина.

Каждый раз, когда я делал паузу, люди задерживали дыхание.

Дар жизни, читаю я текст, бесценен.

Я кладу руку на заряженный пистолет, лежащий в кармане.

Драгоценный дар жизни должен быть сохранен, независимо от того, каким болезненным и бессмысленным это может показаться. Мир, говорю я им, это настолько совершенный дар, что лишь Бог может даровать его. Я говорю людям: лишь самые эгоистичные дети Божьи способны украсть самый великий дар Бога. Более великий дар, чем жизнь. Дар смерти.

Это урок для убийцы, говорю я. Для самоубийцы. Для творителя абортов. Для страждущих и больных.

Только Бог имеет право даровать Своим детям смерть.

Я не соображаю, что говорю, а затем уже слишком поздно. И может это было совпадение, или агент знал, что у меня на уме, когда я попросил у него пистолет и патроны, но случилось так, что текст поломал весь мой план. Было невозможно прочесть этот текст, а затем убить себя. Я бы выглядел попросту глупо.

Поэтому я так никогда и не убил себя.

Остаток вечера прошел по плану. Люди разошлись по домам, чувствуя себя спасенными, а я сказал себе, что убью себя как-нибудь в другой раз. С того момента все пошло не так. Я медлил, и выбор времени стал для меня всем.

Кроме того.

Загробная жизнь начала мне казаться вечностью.

Все эти толпы улыбчивых людей, улыбающихся мне из темноты, мне, который потратил жизнь на чистку ванн и стрижку газонов. Я говорю себе: зачем убегать от этого?

Я отступил от веры тогда, я отступлю от нее снова. Практика приводит к совершенству.

Если можно это так назвать.

Я решил, что еще несколько грехов удачно дополнят мое резюме.

Это вершина для того, кто уже навечно проклят.

Я решил: Ад может подождать.



24

Перед тем, как этот самолет упадет, перед тем, как пленка бортового самописца закончится, одна из вещей, за которые я хочу извиниться – это книга Молитвы На Все Случаи Жизни.

Людям надо знать, что Молитвы На Все Случаи Жизни не были моей идеей. Да, было продано двести миллионов экземпляров по всему миру. Так было. Да, я позволил им разместить мое имя на обложке, но книга была детищем агента. А перед этим она была идеей у кого-то из команды авторов. У какого-то составителя рекламных проспектов, который пытался выбиться в люди, я уже не помню.

Самое главное, что книга была не моей идеей.

Случилось так, что однажды агент подошел ко мне с этим пляшущим огоньком в карих глазах, который означает дело. По словам рекламщицы, заказов на меня масса. Это было после того, как мы изготовили тот тираж Библий, которые я подписывал в книжных магазинах. У нас был миллион с лишним гарантированных книгомест в магазинах, а я отправился в турне.

«Не жди от книжного турне какого-то веселья,» – говорит мне агент.

С подписыванием книг штука такая, – говорит агент. – Это абсолютно то же самое, как последний день в школе, когда все хотят, чтобы ты написал что-то в их альбомы, только книжный тур может длиться весь остаток твоей жизни.

Согласно моему плану маршрута, я в большом денверском магазине, подписываю книги, а агент объясняет мне свою идею насчет крошечной книжечки размышлений, которые люди могли бы использовать в повседневной жизни. Ему она видится как книжка в бумажной обложке с маленькими стихами в прозе. Пятьдесят страниц, избранное. Понемногу об окружающей среде, детях, безопасности. Матерях. Пандах. Темы, которые не затрагивают ничьих интересов. Повседневные проблемы. На корешке поставим мое имя, скажем, что я написал это, и все пойдет, как по маслу.

Еще люди должны знать, что я ни разу не видел эту книгу до второй пресс-конференции, до того, как было продано более пятидесяти тысяч экземпляров. К тому времени люди были не просто немного ошарашены, но вся эта суета только увеличивала продажи.

Случилось так, что однажды я ждал в зеленой комнате, когда придет время присоединиться к какому-то дневному телевизионному разговору. Это случилось, перемотаем вперед, сразу после книжного тура, где я подписывал Библии. Вся штука в том, что если после моего прихода увеличится аудитория, я уеду отсюда на своей собственной тачке. Поэтому я в зеленой комнате, продаю секреты ухода за ногтями кому-то, актрисе Уэнди Дэниэлс или еще кому-то, и она просит меня подписать книжку. Молитвы На Все Случаи Жизни. Тогда я впервые увидел эту книжку, клянусь. Клянусь на всей куче подписанных мной Библий.

По словам Уэнди Дэниэлс, я могу разгладить морщины под глазами, втирая крем от геморроя.

Затем она подает мне их, Молитвы На Все Случаи Жизни, и мое имя действительно там на корешке. Я, я, я. Там я.

Внутри – молитвы, которые, как считают люди, написал я:

Молитва, чтобы Продлить Оргазм

Молитва, чтобы Похудеть

Ощущение такое же, как у лабораторных подопытных животных, когда их перемалывают, чтобы сделать хот-доги, вот так болезненно я это воспринял.

Молитва, чтобы Бросить Курить

Наш Святейший Отец,

Избавь меня от выбора, который Ты сделал.

Возьми под контроль мои желания и привычки.

Вырви у меня власть над моим собственным поведением.

Пусть это будут Твои решения, как мне поступать.

Пусть каждая моя неудача будет делом Твоих рук.

Если после этого я продолжу курить, то я буду знать, что мое курение – это

Твое желание.

Аминь.


Молитва, чтобы Удалить Следы Плесени

Молитва, чтобы Предотвратить Потерю Волос

Бог абсолютной власти,

Пастух стад твоих,

Так же, как Ты снял бы остаток Твоих обвинений,

Так же, как Ты спас бы большинство заблудших агнцев Твоих,

Восстанови в полной мере мою славу.

Сохрани мне остаток моей юности.

Всё в Твоей власти, чтобы помочь.

Все в Твоей власти, чтобы отказать.

Бог безграничной щедрости,

Подумай о моем страдании.

минь.

Молитва, чтобы Стимулировать Эрекцию



Молитва, чтобы Сохранить Эрекцию

Молитва, чтобы Замолкли Лающие Собаки

Молитва, чтобы Замолкли Автомобильные Сигнализации

Из-за этого состояния я ужасно выглядел по ящику. Мое доходное телешоу, что ж, я должен был с ним навеки распрощаться. Через минуту после эфира у меня был большой разговор по телефону с агентом в Нью-Йорке. На моем конце провода все произносилось в бешенстве.

Все, о чем он заботился, это деньги.

«Какая молитва? – спрашивает он. – Это заклинание, – говорит он и орет мне в трубку. – Это способ для фокусировки людьми своей энергии вокруг отдельной потребности. Людям надо прояснить свое намерение и выполнить его».

Молитва, чтобы Не Платить За Парковку

Молитва, чтобы Остановить Протечки Труб

«Люди молятся о том, чтобы решить проблемы, и, слава Богу, есть такие проблемы, о которых люди беспокоятся,» – агент все еще кричит на меня.

Молитва для Увеличения Влагалищной Чувствительности

«Молитва – это смазка для скрипящего колеса,» – говорит он. Такое уж у него сырное сердце. «Ты молишься, чтобы сделать свои потебности известными».

Молитва Против Шума Поезда

Молитва, чтобы На Парковке Нашлось Место

О, наш благий и милостивый Бог,

Не будет предела моему обожанию

Тебя, если Ты дашь мне сегодня место для парковки.

Ты наш кормилец.

И Ты первопричина всего.

От Тебя исходит все добро.

С Тобой все находится.

Твоими заботами пусть я получу передышку. С Твоим

руководством, пусть я обрету мир.

Остановлюсь, отдохну, найду свободное место, припаркуюсь.

Вот что Ты должен дать мне. Вот что я прошу.

Аминь.

Понимая, что я здесь собираюсь умереть, люди должны знать, что мое личное намерение всю жизнь было служить во славу Божью. В значительной степени. Не то чтобы вы могли найти это среди моих высказываний, но это мой основной всеобщий план. Я хотел, по крайней мере, сделать усилие. Просто эта новая книжка совсем не выглядела набожной. Ни на единую маленькую частичку.



Молитва Против Чрезмерной Потливости Подмышек

Молитва для Повторного Собеседования

Молитва, чтобы Обнаружить Пропавшие Контактные Линзы

Впрочем, даже Фертилити говорила, что это безбашенная книга. Фертилити хотела второй том.

Это Фертилити сказала, что на некоторых стадионах, когда я стою посредине и славлю Бога, я такой же, как те люди, которые носят одежду с Микки Маусом или Кока-Колой. Я имею в виду, всё так просто. Это даже не настоящий выбор. Ты не можешь ошибиться. Фертилити говорит, что славить Бога – очень безопасное занятие. Тебе даже думать ни о чем не надо.

«Плодитесь и размножайтесь, – говорит мне Фертилити. – Славьте бога. Здесь нет настоящего риска. Это наши базовые установки».

Спасло Молитвы На Все Случаи Жизни то, что люди использовали каждую молитву. Часть людей была разочарована, все эти религиозные люди возмущались появлением конкуренции, но с этого момента поток денег начал иссякать. Наши общие доходы снижались. Это перенасыщение рынка. Люди запомнили эти молитвы. Люди стояли в пробках, повторяя Молитву, чтобы Автомобильные Пробки Рассосались. Мужчины повторяли Молитву, чтобы Продлить Оргазм, и это действовало не хуже, чем таблица умножения. Оказалось, что лучшее мое умение – держать рот закрытым и улыбаться.

Кроме того, количество посетителей на моих персональных выступлениях снизилось, и это казалось началом конца. Со времени моего появления на обложке журнала Люди прошло уже три месяца.

И не существует такой вещи, как Трудоустройство Уволенных Знаменитостей.

Ты не видишь, чтобы потухшие кинозвезды или кто-то еще возвращался бы в муниципальный колледж для переподготовки. Единственным шансом для меня была поездка по стране с игровым шоу, но я не настолько умен.

Я достиг вершин, и вот оно то время, вот еще одно отличное окно для самоубийства, и я уже почти сделал это. Пилюли были у меня в руке. Вот как близко я подошел. Я планировал передозировку мета-тестостерона.

Затем позвонил агент, кричал, действительно кричал, так же, как миллион орущих христиан орут твое имя в Канзас-Сити, вот какое возбуждение было в его голосе.

По телефону, стоящему в моем гостиничном номере, агент говорит мне о лучшем заказе за всю мою карьеру. Это на следующей неделе. Это тридцати-секундная пауза между рекламой теннисных туфель и ресторана национальной кухни тахо. Прайм-тайм на протяжении всей недели.

Интересно, что было бы, если пилюли были бы уже у меня во рту.

Теперь скука немного развеется.

Кабельное телевидение, Миллионы и миллионы зрителей, это будет прайм-тайм, мой последний шанс взять пистолет и застрелиться на глазах у большой аудитории.

Вот это уж точно будет воспринято как мученичество.

«Одна загвоздка,» – говорит мне агент по телефону. Он кричит: «Загвоздка в том, что я сказал им, что ты сотворишь чудо».

Чудо.

«Ничего слишком большого. Тебе не придется делать так, чтобы расступились воды Красного моря, или что-то в этом роде, – говорит он. – Превращения воды в вино будет достаточно, но помни, что без чуда ты не попадешь в эфир».



23

Фертилити Холлис вновь вошла в мою жизнь в Спокэйне, Вашингтон, когда я ел пирог с кофе, инкогнито, в ресторане Шана. Она вошла через входную дверь и направилась прямо к моему столику. Нельзя назвать Фертилити Холлис чьей-то волшебной крестной матерью, но вы были бы удивлены, если бы она появилась.

Но в большинстве случаев вы не удивляетесь.

Фертилити с ее старомодными серыми глазами, такими же тоскливыми, как океан.

Фертилити со всеми ее измученными вздохами.

Она – пресыщенный эпицентр урагана, каковым является мир вокруг нее.

Фертилити с ее руками и лицом, сохраняющим выражение слабости, как у какого-то утомленного уцелевшего, какого-то бессмертного, Египетского вампира после миллиона лет просмотра телевизионных повторов, которые мы называем историей, она плюхается на стул напротив меня, радостного, поскольку мне нужна она, чтобы раздобыть какое-нибудь чудо.

Это было тогда, когда я все еще мог ускользнуть от своего окружения. Я еще не стал никем, но это был переломный момент. Благодаря спаду активности в прессе. Депрессивности рекламной кампании.

То как Фертилити сутулится, ставит локти на стол и подпирает голову руками, как ее скучные рыжие волосы придают ее лицу слабость, заставляет вас думать, что она только что прибыла с какой-то планеты, где притяжение меньше, чем на Земле. И после появления здесь, несмотря на то, что она тощая, она весит двести пятьдесят килограммов.

Ее одежда – это просто не сочетающиеся друг с другом вещи, слаксы и топ, туфли, в руках – большая хозяйственная сумка. Кондиционер работает, и ты можешь чувствовать запах ткани, пота и плутовства.

Она выглядит размытой.

Она выглядит исчезающей.

Она выглядит стертой.

«Не волнуйся, – говорит она. – Это я, только без косметики. Я тут по работе».

Ее работа.

«Правильно, – говорит она. – Моя дьявольская работа».

Я спрашиваю: Как там моя рыбка?

Она отвечает: «Хорошо».

Ни в коем случае встреча с ней не может быть случайностью. Вероятно, она следовала за мной.

«Ты забыл, что я знаю всё,» – говорит Фертилити. Она спрашивает: «Сколько времени?»

Я говорю ей: Тринадцать тридцать три.

«Через одиннадцать минут официантка принесет тебе еще один кусок пирога. На этот раз, с лимонными мерингами. Позже, всего шестьдесят людей посмотрят тебя по телевизору сегодня. Затем, завтра утром, что-то, что называется Мостом Реки Уокер, обрушится в Шривпорте. Где бы это ни было».

Я сказал, что она угадала.

«И, – говорит она и ухмыляется, – тебе нужно чудо. Тебе нужно чудо, плохо».

Может быть, говорю я. В наши дни кому не нужно чудо? И откуда она так много знает?

«Оттуда же, откуда знаю, – говорит она и кивает в сторону другого конца столовой, – что у той официантки рак. Я знаю, что от пирога, который ты ешь, у тебя будет плохо с желудком. Какой-то кинотеатр в Китае сгорит за пару минут, прибавь или убавь время, чтобы узнать, сколько сейчас в Азии. Прямо сейчас в Финляндии лыжник вызывает лавину, которая похоронит дюжину людей».

Фертилити подает знак, и официантка с раком подходит к нам.

Фертилити наклоняется поперек стола и говорит: «Я знаю всё это, потому что я знаю всё».

Официантка молодая, у нее есть волосы, зубы, всё, то есть ничего, что говорило бы о ее дефективности или болезни, и Фертилити заказывает цыпленка, поджаренного с овощами и кунжутными семечками.

Спокэйн все еще за окнами. Здания. Река Спокэйн. Солнце, которое у нас одно на всех. Автостоянка. Окурки сигарет.

Я спрашиваю, почему она не предупредила официантку?

«А как бы ты реагировал, если бы незнакомец сообщил тебе подобные новости? Это только разрушило бы ее день, – говорит Фертилити. – И всю свою личную драму она свалила бы на меня».

Вишневый пирог, который я ем, вызовет у меня расстройство желудка. Сила внушения.

«Все, что тебе надо делать – это обращать внимание на закономерности, – говорит Фертилити. – Как только ты увидишь закономерности, ты сможешь экстраполировать будущее».

По словам Фертилити, нет никакого хаоса.

Есть лишь закономерности, закономерности, правящие закономерностями, закономерности, влияющие на другие закономерности. Закономерности, скрываемые закономерностями. Закономерности внутри закономерностей.

Если ты присмотришься поближе, история лишь повторяет сама себя.

То, что мы называем хаосом – это всего лишь закономерности, которые мы не сумели распознать. То, что мы называем случайностями – это всего лишь закономерности, которые мы не в состоянии расшифровать. То, что мы не можем понять, мы называем бредом. То, что мы не можем прочесть, мы называем тарабарщиной.

Нет никакой свободы воли.

Нет никаких переменных.

«Есть только неизбежность, – говорит Фертилити. – Есть только одно будущее. У тебя нет выбора».

Плохие новости: у нас нет никакой власти.

Хорошие новости: ты не можешь совершить ни одной ошибки.

Официантка в другом конце зала выглядит молодой, симпатичной и обреченной.

«Я обращаю внимание на закономерности,» – говорит Фертилити.

Она говорит, что не может не обращать на них внимания.

«В моих снах с каждой ночью их всё больше и больше, – говорит она. – Всё. Это всё равно что читать учебник истории будущего, каждую ночь».

Поэтому она знает всё.

«Поэтому я знаю, что тебе нужно чудо, чтобы тебя показали по телевизору».

То, что мне нужно – это хорошее предсказание.

«Поэтому я здесь, – говорит она и достает толстый ежедневник из своей большой хозяйственной сумки. – Назови мне временной промежуток. Назови мне дату своего предсказания».

Я говорю: В любое время в неделю после следующей.

«Как насчет большой автомобильной аварии?» – спрашивает она, заглядывая в ежедневник.

Я спрашиваю: Сколько машин?

«Шестнадцать машин, – говорит она. – Десять погибших. Восемь раненых».

А нет у нее чего-нибудь помощнее?

«Как насчет пожара в казино в Лас-Вегасе, – говорит она. – Девушки из шоу, топлес, в больших головных уборах из перьев в огне, ну и все такое».

Погибшие?

«Нет. Небольшие ожоги. Хотя многие пострадают от дыма».

Что-нибудь большее.

«Взрыв в косметическом салоне».

Что-то яркое.

«Бешенство в национальном парке».

Скука.


«Столкновение поездов в метро».

Она собирается меня усыпить.

«Меховой активист, обвязавший себя бомбами в Париже».

Проехали.

«Разлив нефтяного танкера».

Кому это надо?

«Неприятности в жизни кинозвезды».

Здорово, говорю я. Моя аудитория решит, что я настоящее чудовище, когда все окажется правдой.

Фертилити листает ежедневник.

«Очнись, сейчас лето, – говорит она. – У нас не такой большой выбор катастроф».

Я говорю, чтобы она продолжала искать.

«На следующей неделе Хо-Хо, большая панда в Национальном Зоопарке, попытается размножаться и подцепит венерическое заболевание от привезенного самца».

Я никогда не произнесу такое по телевизору.

«Как насчет вспышки туберкулеза?»

Скучища.

«Снайпер на дороге?»

Скучища.

«Нападение акулы?»

Должно быть, она соскребает это со дна бочки.

«Сломанная нога у скаковой лошади?»

«Порезанная картина в Лувре?»

«Грыжа у премьер-министра?»

«Упавший метеорит?»

«Зараженные замороженные индейки?»

«Лесной пожар?»

Нет, говорю я ей.

Слишком грустно.

Слишком вычурно.

Слишком политизированно.

Слишком эзотерически.

Слишком грубо.

Ничего притягательного.

«Извержение вулкана?» – спрашивает Фертилити.

Слишком медленно. Нет настоящей драмы. В основном повреждение имущества.

Проблема в том, что после фильмов о катастрофах все ждут от природы слишком многого.

Официантка приносит жареного цыпленка и мой лимонный пирог с меренгами и наполняет наши кофейные чашки. Затем она улыбается и уходит умирать.

Фертилити листает страницы ежедневника туда-сюда.

В моих кишках вишневый пирог начинает сражение. Спокэйн за окнами. Кондиционер внутри. Ничего никогда не выглядит как закономерность.

Фертилити Холлис говорит: «Как насчет пчел-убийц?»

Я спрашиваю: Где?

«Они прилетят в Даллас, Техас».

Когда?


«Утром следующего воскресенья, в восемь десять».

Несколько? Рой? Сколько?

«Тучи».

Я говорю ей: Отлично. Фертилити испускает вздох и начинает ковыряться в своем жареном цыпленке. «Дерьмо, – говорит она. – Я с самого начала знала, что ты выберешь именно это».



22

Итак, тучи пчел-убийц прибыли в Даллас, Техас, в десять минут девятого в воскресенье утром, точно по графику. Это несмотря на то, что у меня были вшивые пятнадцать процентов доли рынка телевизионной аудитории во время моего включения.

Через неделю сеть выделила мне целую минуту, и какие-то крупные воротилы, фармацевтические компании, автозаводы, нефтяные и табачные компании выстроились в очередь вероятных спонсоров, ожидая, что я сотворю еще большее чудо.

По своим грязным причинам мной очень заинтересовались страховые компании.

Между этой передачей и следующей я путешествую по Флориде, устраивая вечера. Турне Джексонвиль-Тампа-Орландо-Майами. Это Чудесный Крестовый Поход Тендера Брэнсона. Каждый вечер по одному городу.

Моя Минута Чуда, так захотели это назвать агент и телесеть, в общем, она не требует почти никаких усилий по созданию. Кто-то направляет камеру на твои причесанные волосы и галстук на твоей шее, и ты выглядишь мрачно и говоришь прямо в камеру:

Маяк мыса Ипсвич рухнет завтра.

Через неделю – ледник Мэннингтон на Аляске обрушится и опрокинет туристический корабль, который подплывет слишком близко.

Еще через неделю – мыши, разносящие смертоносный вирус в Чикаго, Такоме и Грин Бэй.

Это все равно что сообщать новости по телевизору, только до того, как они произошли.

Я вижу этот процесс так: я скажу, чтобы Фертилити дала мне сразу пару дюжин предсказаний, и я просто запишу Минуты Чуда на сезон вперед. Имея в запасе год, я смогу свободно делать выходы на публику, рекламировать товары, подписывать книги. Возможно, немного заниматься консультированием. Эпизодически появляться в кино и на телевидении.

Не спрашивайте меня, когда, потому что я не помню, но на какое-то время я забыл о том, что хотел совершить самоубийство.

Если бы рекламщица поставила самоубийство в мой график, я был бы мертв. Семь вечера, вторник, выпей жидкость для чистки водостоков. Никаких проблем. Но из-за всех этих пчел-убийц и спроса на мое время я постоянно беспокоюсь о том, что будет, если я больше не смогу найти Фертилити. Это, а также мое окружение, постоянно со мной. Команда постоянно гоняется за мной – рекламщица, составители графика, личный фитнесс-тренер, ортодонтист, дерматолог, диетолог.

Пчелы-убийцы дали меньший эффект, чем можно было ожидать. Они никого не убили, но приковали к себе много внимания. Теперь мне был нужен вызов на бис.

Крушение стадиона.

Обвал в шахте.

Сход поезда с рельс.

Один я остаюсь лишь тогда, когда сижу в туалете, да и там я окружен.

Фертилити нет нигде.

Почти во всех общественных мужских туалетах в стене между одной кабинкой и другой проделана дырка. Эти дырки проделаны в твердом дереве 2,5 сантиметров толщиной просто чиьми-то ногтями. В каждом случае работа шла днями или месяцами. Ты видишь, как эти дырки проходят через мрамор, через сталь. Как будто кто-то пытался сбежать из тюрьмы. Дырка такой величины, чтобы смотреть через нее или общаться. Или просунуть туда палец, или язык, или член и выбраться оттуда хотя бы этой небольшой частью тела.

Люди называют эти отверстия «дырками славы».

Все равно что ты нашел бы золотую жилу.

Где ты еще найдешь славу.

Я в туалете в аэропорту Майами, и прямо возле моего локтя дырка в стене кабинки, а вокруг дырки надписи, оставленные мужчинами, которые сидели здесь до меня.

Джон М был здесь 14.03.64

Карл Б был здесь 8 янв. 1976 г.

Эпитафии.

Некоторые из них нацарапаны здесь недавно. Некоторые закрашены, но процарапаны столь глубоко, что они все еще читабельны под десятками слоев краски.

Здесь тени, оставленные тысячами движений, тысячами капризов, потребностей, запечатленных на стене людьми, которые ушли. Это записи о том, что они были здесь. Их визит. Проездом. Здесь то, что соц.работница назвала бы документальным первоисточником.

История неприемлемости.

Будь здесь сегодня вечером для бесплатного отсоса. Суббота, 18 июня 1973 г.

Все это нацарапано на стене.

Здесь слова без картинок. Секс без имен. Картинки без слов. Здесь нацарапана голая женщина с широко разведенными длинными ногами, круглыми, бросающимися в глаза грудями, длинными вьющимися волосами и без лица.

Роняющий огромные слезы к ее волосатому влагалищу мощный член размером с человека.

Рай, гласят слова, это буфет, в котором столько кошечек, сколько-ты-сможешь-съесть.

Рай – это траханье в жопу.

Отправляйся в Ад, пидор.

Был там.


Иди жрать дерьмо.

Делал это.

Вокруг меня эти несколько голосов, когда настоящий голос, женский голос, шепчет: «Тебе нужна еще одна катастрофа, не так ли?»

Голос доносится через дырку, но когда я смотрю, то вижу лишь накрашенные губы. Красные губы, белые зубы, вспышка влажного языка говорит: «Я знала, что ты будешь здесь. Я знаю всё».

Фертилити.

Теперь в дырке простой серый глаз, увеличенный при помощи синих теней и карандаша, и мигающие ресницы, тяжелые от туши. Зрачок расширяется, затем сужается. Затем появляется рот, чтобы сказать: «Не волнуйся. Твой самолет задержат еще на пару часов».

На стене рядом со ртом написано: Я сосу и глотаю.

Рядом с этим написано: Я лишь хочу любить ее, если она даст мне шанс.

Там стих, который начинается так: Теплое в тебе – любовь… Остаток стиха смыт со стены и стерт спермой.

Рот говорит: «Я здесь по работе».

Должно быть, это ее дьявольская работа.

«Это моя дьявольская работа, – говорит она. – Это жар».

Это то, о чем мы не говорили.

Она говорит: «Я просто не хочу об этом говорить».

Поздравляю, шепчу я. В смысле, насчет пчел-убийц.

На стене нацарапано: Как ты назовешь Правоверческую девушку, которую арестовали?

Мертвячка.

Как ты назовешь Правоверца-шестерку, который дает трахнуть себя в зад?

Рот говорит: «Тебе нужна еще одна катастрофа, не так ли?»

Лучше штук пятнадцать или двадцать, шепчу я.

«Нет,» – говорит рот. «Ты оказался таким же, как все парни, которым я когда-либо доверяла, – говорит она. – Ты жадный».

Я просто хочу спасти людей.

«Ты жадная свинья».

Я хочу спасти людей от катастроф.

«Ты просто собачка, делающая трюки».

Только так я могу убить себя.

«Я не хочу, чтобы ты умер».

Почему?


«Что почему?»

Почему она хочет, чтобы я жил? Это потому что я ей нравлюсь?

«Нет, – говорит рот. – Я тебя не ненавижу, но ты мне и не нужен».

Но разве я ей не нравлюсь?

Рот говорит: «Ты хоть представляешь, как скучно быть мной? Знать всё? Видеть приход всего за миллион миль до этого? Это становится непереносимо. И это не только я».

Рот говорит: «Все мы скучаем».

На стене написано: Я трахнул Сэнди Мур.

Вокруг этого десять других надписей: Я тоже.

Еще кто-то нацарапал: А есть здесь кто-нибудь, кто не трахал Сэнди Мур?

Рядом с этим нацарапано: Я.

Рядом с этим нацарапано: Пидор.

«Мы все смотрим одни и те же телепрограммы, – говорит рот. – Все мы слышим одни и те же вещи по радио, мы все повторяем одни и те же разговоры друг с другом. Не осталось никаких неожиданностей. Всё одно и то же. Повторы».

Красные губы в дырке говорят: «Все мы выросли на одних и тех же телешоу. Все равно что нам всем имплантировали одинаковую искусственную память. Мы не помним почти ничего из нашего настоящего детства, но мы помним всё, что случилось с семьями из сериалов. У нас одинаковые базовые цели. У нас у всех одни и те же страхи».

Губы говорят: «Будущее не безоблачно».

«Очень скоро у нас будут одинаковые мысли в одно и то же время. Мы будет жить в унисон. Синхронизированно. В единстве. Одинаково. Точно. Так же, как муравьи. Насекомые. Овцы».

Всё такое производное.

Ссылка на ссылку на ссылку.

"Большой вопрос, который задают люди, это не «В чем природа бытия?», – говорит рот. – Большой вопрос, который задают люди, «Из чего это?»

Я слушал через дырку так же, как я слушал людей, исповедовавшихся мне по телефону, также, как я прослушивал склепы в поисках признаков жизни. Я спросил: ну и зачем я ей нужен?

«Затем, что ты вырос в другом мире,» – говорит рот.

«Потому что если кто-то и сможет удивить меня, то только ты. Ты не часть массовой культуры, пока нет. Ты моя единственная надежда увидеть что-то новое. Ты волшебный принц, который может разрушить заклятие скуки. Транс от похожести одного дня на другой. Был там. Делал это. Ты – контрольная группа из одного человека».

Нет, шепчу я, я не настолько другой.

«Нет, это так, – говорит рот. – И единственное мое желание – чтобы ты оставался другим».

Тогда дай мне несколько предсказаний.

«Нет».

Почему нет?



«Потому что я тебя никогда больше не увижу. Мир людей проглотит тебя, и я тебя потеряю. С этого момента я буду давать тебе по одному предсказанию каждую неделю».

Как?


«А вот так, – говорит рот. – Так же, как и сейчас. И не беспокойся. Я тебя найду».

21

Согласно моему плану маршрута, я в темной телестудии на коричневом диване, ощущение как от 60/40 смеси разных видов шерсти, ткань изготовлена на широком ткацком станке, устойчива к пятнам и не бликует при свете дюжины прожекторов. Стиль моих волос от компании… Моя одежда создана компанией… Мои украшения предоставлены компанией…

В моей автобиографии говорится, что я никогда не был настолько радостным и удовлетворенным, как теперь, радуясь каждому прожитому дню и стремясь к совершенству. Пресс-релизы говорят, что я записываю новую телепрограмму, полчаса поздно ночью, в которой я отвечаю на звонки людей, которым нужна помощь. Я буду предлагать им новые перспективы. Согласно пресс-релизам, в каждом шоу будет новое предсказание. Катастрофа, землетрясение, приливно-отливная волна, дождь саранчи могут встать у тебя на пути, поэтому ты лучше включи канал, просто на всякий случай.

Это что-то вроде вечерних новостей, но только до события. Пресс-релиз называет новое шоу Мир Разума.

Если это можно так назвать.

Это Фертилити сказала, что однажды я стану известным. Она сказала, что я буду говорить всему миру о ней, поэтому лучше, если я буду получать эти факты напрямую.

Фертилити сказала, чтобы после того, как я стану известным, я назвал ее глаза кошачьими. Ее волосы, сказала она, были спутаны штормом. Это в точности ее слова. Да, а ее губы были искусаны пчелами.

Она сказала, что ее руки такие же гладкие, как куриные грудки без кожи.

По словам Фертилити, то, как она ходила, было забавно.

«Когда ты станешь известным, – сказала она мне, – не делай так, чтобы я выглядела чудовищем или жертвой чего-то». Фертилити сказала: «Ты собираешься распродать всю свою религию и всё, во что ты веришь, только не лги мне. Окей? Пожалуйста».

Итак, часть моей известности состоит в том, что я делаю эту еженедельную сидячую программу, где известная тележурналистка представляет меня. Она объявляет рекламные паузы. Она скармливает мне людей, звонящих с вопросами. ТелеСуфлер скармливает мне ответы. Люди звонят по бесплатной междугородней линии. Помоги мне. Исцели меня. Накорми меня. Услышь меня. Это то же, что я делал в своих собачьих апартаментах по ночам, но только транслируемое на всю страну.

Мессия. Спаситель. Избавь нас. Спаси нас.

Исповеди в квартире, исповеди по национальному телевидению, они точно такие же, как этот мой рассказ для бортового самописца кабины пилотов. Моя исповедь.

У тех наркотиков, которые я принимал в тот момент своей карьеры, вам не следует читать инструкции, если вы хотите заснуть ночью. Такие побочные эффекты, что с ними нечего делать на национальном телевидении.

Рвота, метеоризм, диарея. Побочные эффекты такие: головные боли, лихорадка, головокружение, сыпь, потение.

Я мог бы помечать их галочками.

Диспепсия.

Запоры.


Тревожность.

Сонливость.

Изменение вкуса.

По словам моего личного тренера, это Примаболин создает гудение в моей голове. Мои руки трясутся. Пот выступает на задней стороне шеи. Это может быть взаимодействием наркотиков.

По словам моего личного тренера, это хорошая вещь. Просто сидя здесь, я теряю вес.

По словам моего личного тренера, лучший способ нелегально раздобыть стероиды – это найти кошку, больную лейкемией, и отнести ее к ветеринарам, которые пропишут заряженные шприцы с животными стероидами, эквивалентными лучшим стероидам для людского употребления. Он сказал, что если кошка проживет достаточно долго, ты сможешь сделать запас на год вперед.

Когда я спросил у него, что будет с кошкой, он ответил: какая разница?

Журналистка сидит сбоку от меня. Ее ноги, да и все остальное тело, выглядят не такими уж длинными. Она оставляет открытыми такие кусочки ушей, чтобы хватило для сережек. Все ее проблемы скрыты внутри. Все ее недостатки – тайна. Единственный запах, который от нее исходит, даже при дыхании, это лак для волос. Как она сложилась в своем кресле, как ее ноги скрещены возле коленей, как ее руки сложены на коленях – это скорее даже не поза, а оригами из плоти и крови.

Согласно сценарию, я на диване, на островке горячего света, окруженный телевизионными камерами и кабелями и молчаливыми техниками, делающими свою работу вокруг меня в темноте. Агент там, в тени, руки сложены, и он смотрит на часы. Агент поворачивается туда, где какие-то авторы делают последние исправления в тексте, прежде чем он появится на ТелеСуфлере.

На маленьком столике возле дивана стоит стакан воды со льдом, и если я подниму его, моя рука начнет трястись так, что кубики льда будут звенеть до тех пор, пока агент не повернет ко мне голову и не сделает ртом молчаливое нет.

Мы в эфире.

По словам журналистки, она чувствует мою боль. Она прочла мою автобиографию. Она знает все о моем унижении. Она прочла все об унижающих испытаниях, которые надо было пройти голым, а затем быть проданным в качестве раба, голым. Мне было всего семнадцать или восемнадцать лет, а все эти люди, все члены культа, были там и смотрели на меня, голого. Голый раб, говорит она, в рабстве. Голый.

Агент перед моими глазами, прямо за плечом журналистки, а авторы столпились вокруг него в темноте, одетые.

Рядом с агентом экран ТелеСуфлера говорит мне: Я ЧУВСТВОВАЛ СЕБЯ ОСКОРБЛЕННЫМ, КОГДА МЕНЯ ПРОДАВАЛИ С АУКЦИОНА ГОЛЫМ КАК РАБА.

Согласно ТелеСуфлеру: Я ЧУВСТВОВАЛ СЕБЯ ГЛУБОКО УНИЖЕННЫМ.

Согласно ТелеСуфлеру: Я ЧУВСТВОВАЛ СЕБЯ ИСПОЛЬЗОВАННЫМ И ОСКВЕРНЕННЫМ… ОБЪЕКТОМ ПРИСТАВАНИЙ.

Команда авторов кучкуется вокруг ТелеСуфлера и произносит слова беззвучно, а я читаю их громко.

Пока я читаю все это громко, а камеры смотрят на меня, журналистка смотрит в темноту на режиссера и прикасается к запястью. Режиссер поднимает два пальца, затем восемь пальцев. Техник заходит в лучи света и поправляет завиток обратно за ухо журналистки.

ТелеСуфлер говорит мне: МЕНЯ СЕКСУАЛЬНО ОСКОРБЛЯЛИ. СЕКСУАЛЬНЫЕ ОСКОРБЛЕНИЯ БЫЛИ ОБЫЧНЫМ ДЕЛОМ СРЕДИ ЧЛЕНОВ ПРАВОВЕРЧЕСКОГО КУЛЬТА. ИНЦЕСТ БЫЛ КАЖДОДНЕВНОЙ ЧАСТЬЮ СЕМЕЙНОЙ ЖИЗНИ. ТАК ЖЕ КАК И СЕКС СО ВСЕМИ ВИДАМИ ЖИВОТНЫХ. ПОКЛОНЕНИЕ САТАНЕ БЫЛО ПОПУЛЯРНО. ПРАВОВЕРЦЫ ВСЕГДА ПРИНОСИЛИ ДЕТЕЙ В ЖЕРТВУ САТАНЕ, НО ЛИШЬ ПОСЛЕ ТОГО, КАК ДОВОДИЛИ ИХ ДО СУМАСШЕСТВИЯ. ЗАТЕМ СТАРЕЙШИНЫ ПРАВОВЕРЧЕСКОЙ ЦЕРКВИ УБИВАЛИ ИХ. ПИЛИ ИХ КРОВЬ. ЭТО БЫЛИ ДЕТИ, С КОТОРЫМИ Я СИДЕЛ В ШКОЛЕ ЗА ОДНОЙ ПАРТОЙ КАЖДЫЙ ДЕНЬ. ЦЕРКОВНЫЕ СТАРЕЙШИНЫ ЕЛИ ИХ. КОГДА НАСТУПАЛО ПОЛНОЛУНИЕ, ЦЕРКОВНЫЕ СТАРЕЙШИНЫ ТАНЦЕВАЛИ ГОЛЫМИ, ОДЕВАЯСЬ В КОЖУ МЕРТВЫХ ПРАВОВЕРЧЕСКИХ ДЕТЕЙ.

Да, говорю я, это вызывало очень, очень сильный стресс.

ТелеСуфлер говорит: ВЫ МОЖЕТЕ НАЙТИ ВСЕ ЯРКИЕ МОМЕНТЫ ПРАВОВЕРЧЕСКИХ СЕКСУАЛЬНЫХ ПРЕСТУПЛЕНИЙ В МОЕЙ КНИГЕ. ОНА НАЗЫВАЕТСЯ СПАСЕННЫЙ ОТ СПАСЕНИЯ И ОНА ЕСТЬ ВО ВСЕХ КНИЖНЫХ МАГАЗИНАХ.

В тени агент и авторы дают друг другу пять. Агент показывает мне поднятый вверх большой палец.

Мои руки цепенеют. Я не чувствую своего лица. Мой язык принадлежит кому-то еще. Мои губы мертвы из-за circumoral парестезии.

Побочные эффекты.

Периферийная парестезия убивает любое ощущение в ступнях. Все мое тело кажется отдаленным и отделенным, как картинка меня, носящего черный костюм и сидящего на коричневом диване, выведенная на студийный монитор, и я чувствую то же, что должна чувствовать душа, поднимающаяся на Небеса и наблюдающая, как то, что от тебя осталось, твоя плоть и кровь, умирает.

Режиссер показывает мне пальцы: два пальца на одной руке и четыре на другой. Что он пытается мне сказать, я не знаю.

Большинство из того, что выдает ТелеСуфлер, написано в моей автобиографии, которую я не писал. Ужасное детство, которого у меня не было. Согласно ТелеСуфлеру, все Правоверцы горят в Аду.

ТелеСуфлер говорит мне: Я НИКОГДА НЕ ИЗБАВЛЮСЬ ОТ БОЛЕЗНЕННОЙ УНИЖАЮЩЕЙ БОЛИ, И НЕ ВАЖНО, НАСКОЛЬКО БОГАТ Я БУДУ, КОГДА УНАСЛЕДУЮ ЗЕМЛЮ ПРАВОВЕРЧЕСКОГО СЕМЕЙНОГО ОКРУГА.

По словам ТелеСуфлера: МОЯ НОВАЯ КНИГА, МОЛИТВЫ НА ВСЕ СЛУЧАИ ЖИЗНИ, ЭТО ВАЖНЕЙШИЙ ИНСТРУМЕНТ ДЛЯ ИЗБАВЛЕНИЯ ОТ СТРЕССОВ, С КОТОРЫМИ МЫ СТАЛКИВАЕМСЯ. ОНА НАЗЫВАЕТСЯ МОЛИТВЫ НА ВСЕ СЛУЧАИ ЖИЗНИ, И ОНА ЕСТЬ ВО ВСЕХ КНИЖНЫХ МАГАЗИНАХ.

По словам журналистки, глядящей, как режиссер глядит на меня, глядящего в ТелеСуфлер, по ее словам, я очень счастлив и удовлетворен, что теперь я свободен от Правоверческого Культа Смерти. Когда мы вернемся, говорит она камерам, мы послушаем звонки от зрителей.

Журналистка объявляет перерыв на рекламу.

Пока идет реклама, она спрашивает, действительно ли мое детство было настолько ужасным. Агент подходит и говорит: да. Оно было. Оно было ужасным. Техник, тянущий провода, висящие у него на ремне и вокруг головы, подходит и спрашивает, нужно ли мне воды. Агент говорит: нет. Режиссер спрашивает, хочу ли я в туалет, и агент говорит, что я в порядке. Он говорит, что я не люблю общаться с толпой незнакомцев, задающих мне вопросы. Я выше физических потребностей. Тогда операторы закатывают глаза, а режиссер и журналистка переглядываются и пожимают плечами, как будто я послал их.

Затем режиссер говорит, что мы в эфире, и журналистка говорит, что мы слушаем первый звонок.

«Я в переполненном ресторане, – голос звонящей женщины доносится из студийных динамиков, – это очень дорогой ресторан, и кто-то, кто ест рядом со мной, выпускает газы, и не один раз, а снова и снова, это ужасно, что я должна делать?»

Журналистка закрывает лицо рукой. Режиссер поворачивается спиной. Агент смотрит на авторов, пишущих мой ответ для ТелеСуфлера.

Чтобы потянуть время, журналистка спрашивает, что ела звонившая.

«Что-то со свининой, – говорит женщина, – не важно. Запах был столь ужасен, что я вообще перестала чувствовать вкус».

ТелеСуфлер говорит: ГОСПОДЬ БОГ ДАЛ НАМ МНОГО ЧУВСТВ.

ТелеСуфлер тоже тянет время.

СРЕДИ НИХ ЕСТЬ НЮХ И ВКУСОВЫЕ ОЩУЩЕНИЯ.

Как только строчка текста появляется на ТелеСуфлере, я громко зачитываю ее.

НО ТОЛЬКО ЧЕЛОВЕК СПОСОБЕН СУДИТЬ, КАКИЕ ИЗ ЭТИХ ДАРОВ ХОРОШИЕ, А КАКИЕ ПЛОХИЕ. ДЛЯ БОГА ЗАПАХ ОТБРОСОВ НЕ ОТЛИЧАЕТСЯ ОТ ЗАПАХА ПРЕВОСХОДНОЙ СВИНИНЫ ИЛИ ВИНА.

Я понятия не имею, где они это откопали.

НЕ СТРАДАЙТЕ И НЕ РАДУЙТЕСЬ. НЕ БУДЬТЕ ВОСХИЩЕНЫ ИЛИ ОСКОРБЛЕНЫ ТАКИМИ ДАРАМИ. НЕ СУДИТЕ, И НЕ СУДИМЫ БУДЕТЕ.

Режиссер произносит слова Бирма Бритьё. Журналистка говорит: второй дозвонившийся, вы в эфире.

Второй дозвонившийся спрашивает, что я думаю о купальниках-веревочках.

ТелеСуфлер говорит: ОТВРАТИТЕЛЬНО.

Я говорю: После долгих лет стирки для богатых людей, я думаю, что люди, которые делают купальники-веревочки, должны для начала сделать их черного цвета.

Журналистка говорит: третий дозвонившийся, вы в эфире.

«Есть один парень, но он избегает меня».

Это Фертилити, это ее голос, из динамиков, говорит со мной, говорит обо мне на всю Северную Америку. Она что, собирается вызвать скандал здесь, на телевидении? Мои мысли сводятся к потоку лжи, которую я произносил, и к возможным ответам на то, с чего она может начать.

Она что, собирается разоблачить меня и мои предсказания катастроф?

Может, она сложила два и два и поняла, что я подтолкнул ее брата к самоубийству? Или она знала это всегда? А если она знает, что я убил ее брата, то что тогда?

«Этот парень, который мне не звонит, я рассказала ему, чем я занимаюсь, – говорит она. – Моя работа. И он это не одобрил, но делает вид, что всё окей».

Журналистка спрашивает, какая у Фертилити работа.

ТелеСуфлер пуст.

Теперь вся Америка должна узнать большой секрет: или о Фертилити, или обо мне. Ее дьявольская работа. Моя убийственная горячая линия. Ее сны о катастрофах. Мои заимствованные предсказания.

«У меня есть агент по имени Доктор Амброуз, – говорит Фертилити, – хотя он не настоящий доктор».

Фертилити как-то раз сказала мне, что когда-нибудь все в мире, даже сборщики мусора и посудомойки, будут иметь своих агентов. Ее Доктор Амброуз находил богатые пары, ищущие кого-то, кто мог бы выносить их ребенка. Суррогатную мать. Доктор Амброуз называет это процедурой. Она проводится отцом ребенка и Фертилити в кровати, в то время как жена ждет за дверью.

«Жена ждет в коридоре, вяжет или листает список детских имен, – говорит Фертилити. – А ее муж аккуратно опустошает свое мизерное содержимое яичек внутрь меня».

Когда она впервые рассказала мне о своей работе, еще в то время, когда я был никем и занимался дома вмешательством в кризисы, она сказала, что Фертилити Холлис – это ее псевдоним. Она сказала, что на самом деле ее зовут Гвен, но она ненавидит это имя.

«Мое совокупление с отцом ребенка – это скорее натуропатия, говорит Доктор Амброуз. Это его помощь отчаявшимся парам. Это не прелюбодеяние. Это целостность».

Это не мошенничество и не проституция, сказала она мне.

«Это есть в Библии,» – говорит Фертилити.

Это стоит пять тысяч долларов.

«Вы знаете: Бытие, Глава Тридцатая, Рахиль и Валла, Лия и Зелфа».

Валла не контролировала рождение, говорю я ей. Зелфа не получала пять штук черным налом. Они были настоящими рабынями. Они не ездили по всей стране, встречаясь с несостоявшимися отцами, жаждущими наследника.

Фертилити жила с парой до одной полной недели, но каждый раз, когда они повторяли процедуру, это стоило пять штук. Для каких-то мужчин это означало пятнадцать штук за ночь. Плюс пара должна была оплатить авиаперелет.

«Доктор Амброуз – это всего лишь голос в телефонной трубке, который устраивает договоренность, – говорит Фертилити. – Как будто его вообще не существует. Пары платят ему, а он отсылает мне половину денег наличкой. Там никогда нет обратного адреса. Он такой трус».

Я знаю это чувство.

ТелеСуфлер говорит: СУКА.

«Всё, что я должна делать, это не задумываться, и я имею большой успех».

Это ее профессия, сказала она. Быть бесплодной.

ТелеСуфлер говорит: ПРОСТИТУТКА.

Из динамиков доносится: «Я бесплодна».

ТелеСуфлер говорит: ШЛЮХА.

Это единственное ее умение, пользующееся спросом. Это ее звонок.

Это та работа, для которой она была рождена.

Она не платит налогов. Она любит путешествовать. По пути она останавливается в богатых домах, свободное время. Она рассказала мне, что в некоторые ночи она засыпает во время процедуры. С некоторыми отцами детей она видит сны о поджогах, о падающих мостах и об оползнях.

«Я не думаю, что делаю что-то не так, – говорит она. – Я думаю, что если есть лимон, надо сделать из него лимонад».

ТелеСуфлер говорит: ГОРИ В ЖАРКОМ ВЕЧНОМ ОГНЕ АДА, ТЫ, ЯЗЫЧЕСКАЯ ДЬЯВОЛЬСКАЯ ШЛЮХА.

Фертилити говорит: «Ну и что ты думаешь?»

Журналистка таращится на меня так напряженно, что не замечает, как часть волос сползает ей на лоб. Режиссер таращится на меня. Агент таращится. Журналистка задыхается. Авторы скармливают текст ТелеСуфлеру.

МОЛИСЬ О СМЕРТИ, ПРЕЛЮБОДЕЙСКАЯ ДЬЯВОЛЬСКАЯ ШЛЮХА.

Вся Америка смотрит на нас.

НЕТ ТЕБЕ ПРОЩЕНИЯ, ПОРОЧНАЯ ДЬЯВОЛЬСКАЯ ДЕВУШКА.

Агент вертит головой: нет.

ТелеСуфлер на мгновение пустеет. Авторы пишут. Текст снова появляется.

НЕТ ТЕБЕ ПРОЩЕНИЯ, ПОРОЧНАЯ ДЬЯВОЛЬСКАЯ ЖЕНЩИНА.

Голос Фертилити: «Ну и что ты думаешь?»

ПРОСТИТУТКА

Агент показывает на меня, на экран ТелеСуфлера, на меня, снова и снова, быстро.

ШЛЮХА

«Ты не хочешь наложить на меня страшное заклятие, так я тебя поняла?»



ИЕЗАВЕЛЬ

Лишь мертвое молчание транслируется на спутник. Кто-то должен что-то сказать.

Оцепеневшим ртом я читаю слова с ТелеСуфлера. Не ощущая своих губ, я просто говорю то, что мне приказывают сказать.

Журналистка спрашивает: «Третья дозвонившаяся! Вы всё ещё там?»

Режиссер показывает нам пять пальцев, четыре, три, два, один. Затем он проводит указательным пальцем по горлу.

20

Еще одна вещь, которую я должен рассказать людям перед тем, как самолет разобьется, это то, что я не бредил идеей ПорноМогильника.

Агент всегда кладет передо мной бумаги и говорит: подпиши это.

Он говорит мне: подпиши здесь.

И здесь.

Здесь.


И здесь.

Агент говорит мне просто ставить подпись рядом с каждым параграфом. Он говорит мне: не утруждай себя чтением этого куска, все равно ничего не поймешь.

Вот так и возник ПорноМогильник.

Это была не моя идея, чтобы взять все двести тысяч акров земли Правоверческого семейного округа и превратить их в могильник для устаревшей порнографии со всей страны. Журналов. Игральных карт. Видеокассет. Компакт-дисков. Изношенных искусственных членов. Проколотых надувных кукол. Искусственных влагалищ. Бульдозеры трудятся двадцать четыре часа в сутки, разгребая горы всего этого. Это двадцать тысяч акров. Два-ноль-ноль-ноль-ноль акров. Каждый квадратный метр Правоверческой собственности. Дикая природа уничтожена. Подземные воды загрязнены.

Это сравнивают с Каналом Любви, и это не моя вина.

Перед тем, как закончится пленка бортового самописца, люди должны знать, кого винить. Это агент. Книга Молитвы На Все Случаи Жизни. Телевизионное шоу Мир Разума. Корпорация Американский ПорноМогильник. Кампания Бытие. Статуэтки Тендера Брэнсона для приборной панели. Даже мой халтурный выход в перерыве Супер Кубка, это всё бредовые идеи агента.

И они приносили тонны денег.

Но что важно, ни одна из идей не была моей.

Что касается ПорноМогильника, то агент как-то раз подбросил мне идею в Далласе или в Мемфисе. Вся моя жизнь в тот момент проходила на стадионах и в гостиничных номерах, разделяемых временем, проводимым в самолетах, вместо настоящего расстояния. Весь мир был лишь узорчатым ковром, пролетающим под моими ногами. Цветы из нейлоновой смеси с низким содержанием шерсти или эмблемы компаний на темно-синем или сером поле, на котором не видно сигаретных прожогов или грязи.

Весь мир состоял лишь из общественных туалетов, где Фертилити сидела в соседней кабинке и шептала:

«Завтра ночью туристический лайнер столкнется с айсбергом».

Шептала: «В два часа дня по восточному стандартному времени в следующую среду боливийская серая пантера исчезнет с лица Земли».

Агент говорит, что главная проблема большинства американцев – избавление от порнографических материалов безопасным, тайным способом. По всей Америке, говорит он, есть обширные собрания журналов Плэйбой и Трах, которые больше никого не возбуждают. Склады и полки набиты записанными на видео ничтожествами с длинными бакенбардами или синими тенями для век, трахающимися под плохую пиратскую музыку. Что нужно Америке, говорит он, так это место, куда можно отправить эту устаревшую грязь, чтобы она там разлагалась в стороне от взглядов детей и скромниц.

Эту идею агент сообщает мне после того, как он уже дал ход технико-экономическому обоснованию на создание свалки бумаги, пластика, прорезиненной ткани, латекса, резины, кожи, стальных застежек, застежек-молний, хромовых колец, Велкро, винила, нефтяных и водяных смазок, и нейлона.

Его идея состоит в том, чтобы создать пункты сбора, куда люди могут сдавать порно, безо всяких вопросов. Оттуда местные перевозчики будут отправлять порно в таких же специальных защитных контейнерах, какие используются для иголок и одежды, загрязненных инфекционными болезнями. Порно будет буксироваться в бывший Правоверческий церковный семейный округ в центральной Небраске и там сортироваться. Должны быть три категории:

Мягкое порно.

Жесткое порно.

И детское.

Первой категории будет позволено гнить на поверхности земли. Вторая категория будет закопана в землю. Третья будет обрабатываться только незаинтересованными людьми, одетыми в закрывающие все тело одноразовые защитные комбинезоны с ботинками и резиновыми перчатками толщиной 1,25 мм, дышащими через противогазы. Они будут запечатывать детское порно в подземных хранилищах, где оно может ожидать своего полураспада миллионы лет.

По словам агента, мы должны заставить людей паниковать по поводу воздействия порнографии.

Мы собираемся пробить правительственное решение, которое сделает обязательным избавление от порнухи безопасным, чистым способом. Нашим способом. Так же, как использованное машинное масло или асбест: если люди хотят избавиться от него, они должны заплатить.

Мы покажем людям, как неиспользуемое порно заполняет улицы, разрушает детские умы и провоцирует сексуальные преступления.

Мы будем получать доход с каждой тонны принимаемого груза. Местные сборщики будут перекладывать эти расходы на своих клиентов, плюс надбавка, чтобы получить прибыль. Мы делаем деньги. Местные сборщики делают деньги. Надувной Джо может свободно покупать свежее порно. Порно-индустрия богатеет.

Окей, говорит мне агент. Становится еще богаче.

По словам агента, все это должно было стать выигрышной, выигрышной, выигрышной, выигрышной ситуацией.

Но оно не стало.

Агент уже составлял проект федерального закона, который теперь устанавливает плату за утилизацию порнографических материалов. Деньги возвращаются правительству, чтобы оплатить захоронение порнографических материалов, выброшенных на улицу. Деньги из специального порно-налога были предназначены для порнографического суперфонда, чтобы вычистить нелегальные свалки. Некоторая часть налоговых долларов направлялась на реабилитацию сексуально озабоченных, но не слишком много.

Прежде чем я впервые услышал хотя бы слово о ПорноМогильнике, заключение экологической экспертизы было уже подделано.

Результаты тестов сфальсифицированы.

Рекламщица рассылала факсы религиозным группам круглые сутки, прощупывая почву. Лоббисты делали осторожный толчок.

Было двадцать тысяч акров Правоверческого церковного округа со всеми его привидениями, которые никто не хотел покупать. И там были миллионы личных коллекций порнографии, которые никому не были нужны. Это произвело впечатление на всех, кроме меня.

Это было не мое решение. Я исследовал некоторые альтернативы. Я прочел Молитву, чтобы Создать Дополнительные Складские Площади. Я проглотил 4000 миллиграмов шоколадных прототипов Гамасиза. Я думал, что это может решить американскую проблему. Я прочел Молитву для Переработки Накопленных Газет, но это было не то же самое. Я прочел Молитву для Откладывания Решения, но агент не просто позволил бы делу провалиться.

Согласно газете, пришедшей однажды утром, Законопроект о Захоронении Чувствительных Материалов прошел Палату и Сенат, и президент подписывал его, делая законом.

Агент просто продолжал говорить мне: подпиши это.

Поставь подпись здесь. И здесь. И здесь.

Я прочел Молитву для Подписывания Важных Документов Которые Ты Не Читал.

По словам Фертилити, именно ПорноМогильник заставил моего брата Адама выйти из тени.

Вся моя роль в этом проекте состояла в том, что я подписал какие-то бумаги.

С тех пор все в Америке думают, что это я виноват в том, что им приходится платить лишние два доллара, когда они покупают долларовый журнал.

После этого Адам Брэнсон вышел из тени и приставил к скучающей голове Фертилити пистолет, чтобы заставить ее выследить меня.

Как будто Фертилити не могла этого предвидеть.

Фертилити знала всё.

Фертилити сказала, чтобы я описал попытки моего брата убить ее как предумышленные.

Позже, когда настала моя очередь приставить тот же самый пистолет к голове пилота этого самолета, я понял, как быстро подобные вещи случаются.

Я до сих пор тот, кого люди ненавидят.

Меня, я брат Национального Санитарного Могильника Чувствительных Материалов имени Тендера Брэнсона. Он назван в честь меня.

В последний раз, когда Фертилити увидела нового отполированного, выросшего, загорелого и побритого меня вживую, она сказала, что меня улучшили до неузнаваемости. Она сказала: «Тебе нужна катастрофа?»

Она сказала: «Посмотри в зеркало».

Адам все еще охотился за мной ради спорта. Адама, моего брата, Фертилити сказала мне описать как «святого».

19

Перед тем, как этот самолет начнет падать, или перед тем, как закончится пленка бортового самописца, я хочу очиститься от некоторых ошибок, в том числе:

Телевизионное шоу Мир разума

Статуэтки Тендера Брэнсона для приборной панели

Настольная игра Тривиальная Библия. Как будто что-то из слов Бога тривиально.

Секрет, который рассказал мне агент, состоит в том, чтобы выпустить много вещей в серии. Таким образом, если одна провалится, то у тебя всегда останется надежда.

Итак, там были:

Библейская диета

Книга Библейские Секреты По Добыванию Денег

Книга Библейские Сексуальные Секреты





Чак паланик: «уцелевший»


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9


База данных защищена авторским правом ©genew.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница
Контрольная работа
Курсовая работа
Лабораторная работа
Рабочая программа
Методические указания
Практическая работа
Теоретические основы
Методические рекомендации
Пояснительная записка
Общая характеристика
Учебное пособие
Общие сведения
История развития
Практическое задание
Теоретическая часть
Федеральное государственное
Физическая культура
Теоретические аспекты
Техническое задание
Направление подготовки
Дипломная работа
Методическая разработка
Образовательная программа
государственное бюджетное
квалификационная работа
Общие положения
Самостоятельная работа
Техническое обслуживание
Выпускная квалификационная
учебная программа
Технологическая карта
Общая часть
Общие требования
История возникновения
Краткая характеристика
Рабочая учебная
Решение задач
Методическое пособие
История создания
Основная часть
Исследовательская работа
Организация работы
Метрология стандартизация
Внеклассное мероприятие
Техническая эксплуатация
государственное автономное
Государственное регулирование
образовательная организация
Индивидуальное задание
Технологическая часть
Название дисциплины